После предварительных переговоров, например тех, что намечены на 10-11 ноября в Абу-Даби, стороны должны, по идее, переходить к содержательной части — подготовке и подписанию документов о долговременных принципах взаимоотношений сторон. Однако пока обо всем, что, собственно, и должно обеспечивать стабильный мир, говорится туманно, как о «дальнейших шагах».
Bulkin Sergey/news.ru/Global Look Press
Более-менее известны только главные требования сторон – Украины и России, и желание ЕС быть стороной, а не только гарантом исполнения договоренностей, что, безусловно, ценно с точки зрения признания Брюсселем своей роли в конфликте, но, похоже, сильно осложняет конфигурацию возможных долгосрочных мирных соглашений.
О том, что могло бы последовать за предварительными договоренностями, «МК» поговорил с политологом, первым вице-президентом Центра политических технологий Алексеем Макаркиным.
-Если представить себе, что этап Абу-Даби успешно пройден, и все согласились договариваться. Но дальше уже всё совершенно неясно. Кто и с кем, а главное о чём договаривается? Если, например, договор у России с США — то о чём? Договор у России с ЕС — о чём? Должен неизбежно быть договор у России с Украиной — это понятно, но опять же, не вполне понятно, о чем.
-Совершенно непонятно, да. Единственное, что я не думаю, что речь идёт о договоре. То есть о каком-то одном договоре, который должен всё зафиксировать. Россия будет настаивать на обязывающих документах. Просто время декларативных документов о дружбе и взаимопонимании, которые как-то определяют рамку отношений, закончилось. Нет доверия друг к другу, нет ощущения общности.
То есть, говорить о том, что будет подписан какой-то один документ с каждой из сторон, скажем, между Россией и США — какой-нибудь основополагающий акт, или что мы вернёмся в 1975 год, например — нет, это другая история. В 1975 году не было ощущения общности, но тогда был процесс разрядки. И тогда договорились о трёх «Хельсенских корзинах». Но это тоже сейчас не актуально — тогда была совсем другая ситуация. Тогда, например, СССР к третьей «корзине» относился с некоторой иронией, скажем. Там были прописаны всякие свободы. Сейчас уже постфактум говорят, и это мнение распространено в Интернете, что тогда ошиблись, нельзя было говорить с Западом на его языке, нельзя было здесь уступать ни метра, так скажем.
То есть 1975 год — это время, когда было два больших лагеря, было двуполярное противостояние в виде Холодной войны. И стороны как-то договаривались с учётом того, что правила игры в рамках этой Холодной войны уже как-то более-менее формулировались. Они были сформулированы, фактически в период начала разрядки — Брежневым, Никсоном, Вилли Брандтом, Жоржем Помпиду и другими.
Сейчас это всё совершенно неактуально. Поэтому какой-то основополагающий документ, как тогда в Финляндии в 1975 году подписали «Заключительный акт» — это не актуально, уже другой мир.
Но что может быть? Ну, во-первых, я достаточно осторожен по поводу того, что будет в Абу-Даби, и вообще будет ли Абу-Даби, с учётом того, что у Трампа есть свои мысли, как ему еще повоевать — в качестве одного из вариантов. И если всё-таки будет новый раунд американо-иранской войны, то я не уверен про Абу-Даби, что будет актуальна именно эта площадка. Даже вот это полностью предсказать сейчас трудно.
И что может быть? Может быть, если какой-то импульс всё-таки будет дан, будет некий набор документов. В первую очередь, связанный с темой безопасности. Но опять-таки, с кем, как — здесь много вопросов. Например, у России есть свои идеи, которые были озвучены в конце 2021-го, начале 2022-го годов. Они были связаны не только с Украиной, Украиной в НАТО, но и с присутствием вооружённых сил НАТО на территории стран бывшего Варшавского договора и на территории бывшего СССР, в Балтийских странах. Эту позицию очень трудно совместить с приоритетами НАТО, с приоритетами европейских стран. То есть, они тогда казались несовместимыми, а сейчас тем более это неактуально, к тому же добавились ещё Финляндия и Швеция как новые члены НАТО. И это тоже вопрос. Поэтому здесь очень сложно будет о чём-то договориться, чтобы это зафиксировать в той или иной бумаге в сфере безопасности.
В сфере стратегической стабильности Трамп настаивает на том, чтобы подключить Китай. Китай не хочет. Россия как-то давить на Китай не может и не будет. И не хочет. Значит, тоже вопрос.
В период разрядки начали со стратегической стабильности, когда подписали договор ещё при Хрущёве и Кеннеди о запрете ядерных испытаний в трёх сферах, потом был договор Брежнева-Никсона ОСВ-1 в совокупности с договором по противоракетной обороне.
Начали тогда со стратегической стабильности, но тогда не было такой ситуации, как сейчас. Мир был, по сути, разделён. И негласно определённые правила уже тогда соблюдались, ещё до Брежнева с Никсоном. То есть, например, Америка не могла вмешаться в события в Венгрии или в Чехословакии, скажем. Они относились к сфере влияния Варшавского договора, то есть к советской. Это неофициально признавалось и да, вмешаться не могли. В свою очередь СССР не собирался делать революцию, скажем, во Франции. И в 1968 году скорее сочувствовал Шарлю Де Голлю как проверенному партнёру, а не восставшим студентам — маоистам, троцкистам и так далее.
Тогда уже, а скорее до того, были сформулированы некие неформальные правила. А дальше это всё уже развивалось, и можно было на основе этих правил и раздела сфер влияния уже дальше говорить о стратегической стабильности, ракетах, и сколько у кого их должно быть, и так далее. Ну, или где и как можно проводить ядерные испытания. Это было возможно в условиях, когда были очерчены неформальные правила, которых сейчас нет. То есть потом уже, когда договорились об ограничении стратегических вооружений, можно было даже затронуть и тему прав человека — это та самая «третья корзина» конференции в Хельсинки. И лишь после того, как был наработан определённый опыт, стороны уже воспринимали друг друга иначе, чем в период Карибского кризиса, скажем.
А сейчас фактически весь этот огромный опыт, и советский, и постсоветский неактуален, и просто надо начинать заново. Поэтому у меня такое ощущение, что до каких-то больших документов нам идти ещё, в лучшем случае, очень-очень долго. В лучшем случае, они вообще в обозримой перспективе будут как-то подписаны. Это ещё огромный процесс. И могут быть какие-то отдельные локальные документы или договорённости. Вот это возможно.
Ну, плюс есть ещё тема: если, допустим, Россия опять-таки настаивает на обязывающих документах, вопрос в том, а как вообще они будут вступать в силу? Например, подпишем мы что-нибудь с американцами, а тут в Америке выборы, и Трамп теряет контроль над Палатой представителей. Значит, обязывающий договор, не будет, скорее всего, ратифицирован. Либо любая ратификация будет связана со значительными трудностями. Вспомним, например, договор ОСВ-2, который подписывали уже Брежнев и Картер — он так и не был ратифицирован.
Можно что-то подписать, но как дальше пойдут процедуры? Но в Америке мы сталкиваемся хотя бы с такой проблемой, а что делать с Европой, где десятки парламентов и десятки правительств? Тоже вопрос интересный. Поэтому я думаю, что сейчас возможны какие-то локальные договорённости. Сейчас много говорят про то, что произошло в Алешках. Там был сложный переговорный процесс, насколько я понимаю, там было много разных проблем. И там удалось договориться о конкретном решении конкретной локальной задачи, что не означает, что это обязательно даст какой-то большой импульс следующим договорённостям. Но это произошло. Значит, могут быть какие-то другие договорённости.
Ну а в целом, что может быть? У нас есть довольно модная точка зрения, что могут несколько человек договориться о разделе сфер влияния в мире. Наши сторонники этой идеи вспоминают Ялту. Там, действительно сели три человека и договорились в общем и целом. А потом, дальше уже было тоже много всего — и после Ялты, и после Потсдама. Дальше уже были конкретные договорённости, например, по Австрии, в 1955 году. Но тогда эти люди — Сталин, Рузвельт и Черчилль — в Ялте исходили из того, где находятся армии сторон. Фактически эти договорённости основывались на этом — даже не геополитических, а на конкретных военных реалиях. При том, что в Америке и в Англии могли сочувствовать Польше в силу многочисленных причин, но решающим было то, что в Польше находилась Красная Армия. И это стало безусловным фактором. И то же самое Румыния, например, или Болгария — все договорённости тех времён основывались на том, чьи войска где находятся. И после этого, на такой основе сформировались два блока, и появились, так сказать, некие неформальные правила, что делать, чтобы не допустить ядерной войны, скажем.
Причём эти правила формулировались не экспертами, которые там сидят на семинарах или университетских кафедрах, а некими очень грубыми реалиями жизни. В том числе, в условиях Берлинского кризиса или Карибского кризиса. Когда в Берлине танки двух сторон находились в соседних районах города, и риски прямого военного противостояния были достаточно серьёзными.
И теперь послевоенная конструкция рухнула в конце восьмидесятых годов, когда Советский Союз устами Горбачёва сказал, что страны Восточной Европы могут поступать, как хотят. И они, соответственно, ушли в разных форматах — где-то были бархатные революции, где-то не бархатные, как в Румынии. То есть эта история ушла, и попытка зафиксировать сферы влияния в виде принципа нерушимости границ, который был в том же самом Заключительном акте 1975 года в Хельсинки, продержалась меньше 15 лет. Произошли тектонические изменения, и поэтому представить себе, что сейчас люди сядут и как-то договорятся о новом каком-то разделе сфер влияния, при том, что сейчас всё-таки совершенно другая ситуация в мире, на мой взгляд уже значительно сложнее.
Тогда, в Ялте, решали три страны, которые, помимо прочего, всё-таки были союзниками. Союзниками сложными, у которых были очень сильные подозрения в отношении друг друга, союзниками с разными, политическими системами, с разными экономическими системами, с противоположными идеологиями. Три страны, которые всё-таки объединяло то, что они были членами антигитлеровской коалиции.
А сегодня кто союзник? Здесь разные полюса, так скажем. Причём Соединённые Штаты исходят из того, что мир однополярен. И Трамп как раз яркий представитель этого подхода. А этот подход в том, что Америка должна решать. А другие крупные игроки с этим не согласны, у них свой взгляд, свой подход к тому, какой должен быть мир, и концепция многополярного мира как альтернатива. Здесь речь идёт о том, что это не союзники, а очень разные страны, которые, на самом деле, не объединяет такой союз против абсолютного зла, которым была антигитлеровская коалиция.
Поэтому здесь какой-то большой неформальный договор, о сферах влияния как-то не получается, не получается и механизм. Поэтому какие-то небольшие локальные договорённости — такое возможно. А трансформируется ли это во что-то более серьёзное, во что-то более масштабное — это большой вопрос. Но опять-таки, если будет трансформироваться, то не сразу. Тоже как-то этапно, и тоже как-то, возможно, с какими-то новыми договорённостями. Сейчас может быть реалистична, скажем, какая-то деэскалация, как максимум, на мой взгляд. А если что-то более глубокое, я бы так сказал, тут надо наращивать утраченное доверие, как минимум. Поэтому здесь много вопросов, и если говорить про что-то большое, что будет подписано в обозримом будущем, давайте пока всё-таки быть здесь здраво осторожными.
-Правильно ли я понял, что этап развития ситуации пока такой, что даже порядок разрешения назревших вопросов не вполне ясен? Ну, за исключением последовательности, о которой вы сказали — сначала деэскалация, а потом уже остальное.
-Деэскалация на каких-то условиях. Но опять-таки, деэскалацию надо как-то фиксировать, если она носит уже более масштабный характер. А как, если это не касается конкретной договорённости на несколько дней?
Американцы сейчас пытаются здесь выступить в качестве посредников, но вопрос в том, что одновременно американцы всё-таки, хотя и в меньшей степени, но поддерживают Украину. Поэтому посредник ли они? А силы, которая могла бы выступить в роли посредника, в мире нет. И не будет. Здесь все упирается в огромное количество сложностей. Если бы была одна какая-то конкретная проблема, её, наверное, можно было бы решить. В то же время конкретные договорённости могут мало-помалу несколько повысить доверие. Чтобы их соблюли, не нарушили. Но опять-таки, несколько повысить, это не значит, что люди будут доверять друг другу, как доверяли когда-то. Этого не будет. Но возможно и дальше продвигаться потихонечку.
Кроме того, и образ мира, на самом деле, ещё не определён. Скажем, чем будет глобальный мир через 10 лет, например? Что там будет? Этого мы сказать не можем, и ещё проблема в том, что сейчас у политиков горизонт планирования крайне небольшой. И это тоже опять-таки приводит к тому, что возникает вопрос, что это будет за договор, и будут ли соблюдаться те или иные договорённости, при следующих администрациях.
Например, скажем, Трамп уходит в 2028 году. Это его последний срок, что бы он ни говорил. Как будет вести себя следующее правительство? Кто будет президентом? Мы этого тоже сказать не можем. И если, например, 20 лет назад можно было исходить из того, что внешняя политика будет в целом преемственной, будет ли президентом демократ, или республиканец, хотя будут какие-то нюансы, то сейчас мы этого сказать не можем. То есть сказать, насколько будет преемственной внешняя политика тех же самых Соединённых Штатов. А уж что будет через 10 лет, сказать ещё сложнее. И так, в общем, по всем основным проблемам. А каков будет Евросоюз? Мы не знаем, какой будет Евросоюз в конце следующего года, и даже в середине следующего года. Потому что речь идёт о президентских выборах во Франции, а это важнейшие выборы для Европы.
Поэтому ещё одна проблема наряду с дефицитом доверия, с тем, что не работают старые исторические механизмы, что 1945-го года, что 1975 года, это ещё и то, что сокращается горизонт планирования и то, что сейчас реально планирование идёт на 2027 год, 2028 год. То есть никто сейчас реально не планирует до 2040 года, скажем. Никто не знает, что будет в 2040 году. Это неактуально — сейчас решают конкретные локальные тактические задачи, и, наверное, будут решать их ещё довольно долго. У нас горизонт планирования пока вот какой: Трамп хочет в двадцатых числах в декабре всё подписать.
-Ну что-то, может быть и подпишут, но вопрос-то не про что-то. А что?
-Трамп, опять-таки, не всесилен. Но что-то хочет подписать в декабре. Когда была Ялта, например, люди планировали иначе. Когда строилась ООН, например, там был не только раздел сферы влияния, было и формирование новых международных институтов, Международный валютный фонд, к которому СССР не присоединился, Всемирный банк, к которому он тоже не присоединился, формировалась структура институций на долгую перспективу. Ну, по крайней мере, на, десятилетие рассматривалось, что это будет такой послевоенный период. И поэтому выстраивались довольно сложные конструкции в результате переговоров. То есть люди смотрели на долгую перспективу.
А сейчас смотрят на декабрь 26-го, май 27-го, если про французские выборы, ноябрь 28-го, если выборы президента США. Поэтому здесь какие-то масштабные договорённости по выстраиванию какой-то стабильной конструкции на основе каких-то больших компромиссов мирового масштаба с учётом разных интересов, боюсь, что сейчас это не очень актуально.