Представитель МИД РФ Мария Захарова на этой неделе прокомментировала пассаж президента Гёте-Института Геше Йост о решении российских властей ответить на скандальные действия Берлина, закрывшего у себя Русский дом. Именно московское решение при этом, по мнению г-жи Йост, «знаменует конец эпохи германо-российских культурных связей». На что представитель МИД РФ заметила, что оглашать такие выводы не дело г-жи Йост и уж если кто обладает правом решающего голоса в вопросах германо-российских связей, то это, собственно, немцы и россияне.
Фото: Dts Nachrichtenagentur/Keystone Press Agency/Global Look Press
В развитие темы можно было бы, конечно, включиться в полемику о масштабе исторической миссии созданного в 1951 году Гёте-Института и вспомнить, что довольно широкие российско-германские связи, о которых знают ныне здравствующие поколения россиян, установились вовсе не с приходом Гете-Института в РФ в 1992 году, и что Германия это не только западные земли.
Но тогда неизбежно пришлось бы вести речь и о том, что восточные земли — это те самые Берлин, Саксония-Анхальт, Мекленбург-Передняя Померания, то есть бывшая ГДР, откуда к правящим ХДС/ХСС-СДПГ сегодня пришли большие политические проблемы. То есть как бы невольно разбираться с причинами того, что сделали представители ХДС/ХСС. Их политический провал, как говорят многие социологи, случился, в том числе, и из-за долгого опыта личных и профессиональных, в том числе культурных, связей «осси» — жителей восточных земель — с «советскими» и русскими. И тут, вроде, обнаруживается даже какая-то логика — громили то, в чем видят лично для себя опасность и причину неудач.
О том, надолго ли сохранятся последствия решения Фридриха Мерца доломать то, что выстраивалось десятилетиями до его прихода, МК спросил у Марии Хорольской, научного сотрудника Отдела европейских политических исследований ИМЭМО РАН им. Е.М. Примакова.
— Если говорить именно о том, что прервано поддерживаемое руководством двух стран сотрудничество, можно ли предположить, в какие сроки оно может быть восстановлено? Достаточно ли для этого прихода, скажем, нового правительства и нового канцлера?
— Это очень маловероятно, потому что новое правительство будет, скорее всего, представлено всё теми же партиями, а в Германии по внешнеполитическим вопросам, и именно вопросам России и Украины, существует серьёзный консенсус. Так что хоть смена фигуры канцлера, хоть смена правящей коалиции — во-первых, она маловероятна, а во-вторых, даже если она и будет, то скажем так, маловероятно, что это будут симпатизирующие России силы — каких-то серьёзных изменений не принесут.
— То есть всё перейдёт на уровень каких-то более личных контактов, как это было, не знаю, чуть ли не в советские – ранние постсоветские времена, получается?
— Да, абсолютно верно, это будет система личных контактов. Да и они могут начать сокращаться просто даже по причине визовых ограничений. Людям будет всё сложнее и сложнее взаимодействовать по причине не только визовых ограничений, но и репутационных. Сейчас даже без каких-то официальных запретов мы понимаем, что, например, немецкие вузы по большей части не могут открыто взаимодействовать с российскими исследователями.
Вспомним историю с Венецианской Биеннале…
— Куда вклинивалась Кайя Каллас…
— Это как бы очень хороший пример того, что даже в случае отсутствия прямых запретов, попытка взаимодействовать с российскими представителями на уровне науки, культуры образования встречает очень серьёзное политическое давление и национальное, и наднациональное — действительно, во многом инициированное той же Кайей Каллас и различными наднациональными органами.
Поэтому даже личные контакты становятся закрытыми, неофициальными, полуофициальными, ну или вообще невозможными.
— Если попытаться посмотреть вперёд, насколько долго такая ситуация продержится? Понятно, что мир может быть заключен, скажем, условно, через восемь месяцев, но восстановится ли всё после подписания мирных соглашений?
— Во-первых, это зависит от того, как именно будут выглядеть мирные соглашения, будут ли они вообще включать в себя какой-то процесс урегулирования ситуации. Если нет, то вот эта сложность сохранится. Но, даже если мы получим какое-то идеальное мирное соглашение, всё равно процесс восстановления культурных связей будет достаточно длительным и медленным, потому что даже заключение мира не повлечёт за собой полное изменение элит. Я имею в виду и наднациональных — ту же Каллас, и её коллег на национальном уровне.
Конечно, заключение мира повлечёт за собой какой-то прогресс, потому что совсем исключать Россию из культурного пространства — это «а» — странно, и «б» — невозможно. К тому же, есть такой момент, что исключение России из культурно-образовательного научного пространства приводит, например, в нашей сфере, к ухудшению российской экспертизы. Я имею в виду того, как зарубежные страны понимают Россию. Они начинают больше опираться на какие-то свои страхи и мифы.
Поэтому, конечно же, какой-то процесс улучшения начнётся, но он будет очень и очень медленным. К тому же законы о санкциях, в данном случае, о санкциях Европы, которые она накладывает как на представителей научного сообщества, так и на целые институты или культурные институции — это тоже осложнит процесс взаимодействия. Потому что санкции гораздо проще наложить, чем их потом снять. Поэтому, даже в случае улучшения будет тоже очень долгий, назовём его так, юридический процесс нормализации взаимодействия на уровне институций.