Некоторые точки на карте просто не могут не быть яркими политическими символами — даже несмотря на то, что с течением времени содержание этих символов может радикально меняться. Соединяющий два берега великой реки Амударьи мост Дружбы в районе областного узбекистанского города Термез знаком каждому рожденному в СССР человеку, который застал закат горбачевской перестройки в сознательном возрасте. Именно здесь в феврале 1989 года завершился вывод советских войск из Афганистана. Именно здесь, проехав через этот мост длиной в 816 метров, последний командующий «ограниченного контингента» генерал Борис Громов остановился и произнес свои знаменитые слова: «За моей спиной не осталось ни одного советского солдата!»
Фото: Пресс-служба Кремль
О том, что за минувшие с того момента десятилетия окружающая мост Дружбы местность сильно изменится, вполне можно было бы догадаться. Но вот то, что именно я увидел, оказавшись практически рядом с этим инженерным сооружением, повергло меня в состояние изумления. Пройдя «путь Бориса Громова», гражданин Исламского Эмирата Афганистана может без всяких виз оказаться на территории ограниченной и тщательно охраняемой, но при этом вполне просторной местной особой экономической зоны.
А там его ждут все радости и необходимости жизни, с которыми в стране, где правит суровое, но уже не запрещенное в России движение Талибан, большая напряженка. Гостю из Афганистана надо подлечиться? Для этих целей радушные узбекские хозяева построили клинику с суперсовременным оборудованием. Гостю из Афганистана хочется провести время с семьей в духе заграничной моды? Добро пожаловать в парк аттракционов!
Гостю из Афганистана хочется поторговать? Для этих целей построен огромный комплекс павильонов, где кроме узбекской валюты официально разрешено использовать юани, доллары, рубли и евро. Прибавьте к этому отсутствие таможенных платежей и НДС, гостиницы на разный вкус и даже университет — и вы получите исчерпывающее представление о том, как Узбекистан помогает своему по-прежнему находящемуся в состоянии значительной международной изоляции соседу, одновременно активно зарабатывая на этой помощи.
Свободная экономическая зона в Термезе — это, конечно, частность. Но эта частность является составной частью общности. И вот как эту общность можно охарактеризовать. Лидер Узбекистана Шавкат Мирзиёев нацелился даже не на ликвидацию того, что всегда считалось «ахиллесовой пятой» его страны.
У Мирзиёева гораздо более амбициозная цель — превратить эту бывшую «ахиллесову пяту» в главный козырь Узбекистана, в его «пропуск» в клуб самых важных и значимых государств планеты.
Ташкент «размыкает замок»
A landlocked country — даже в самом этом англоязычном выражении, которое означает «государство без выхода к морю», как мне кажется, содержится эмоционально заряженная оценка такой «гримасы судьбы». A land — «земля», a lock — «замок». Соединяем эти два слова и получаем «запертую землю», «землю, закрытую на замок». И до недавнего времени так оно и было. Если вывести за скобки отдельных богатых, но не слишком больших по размеру своей территории или своего населения счастливчиков, отсутствие доступа к морю считалось если не геополитическим проклятьем, то уж точно большим геополитическим невезением.
Если обратиться к истории, то отсутствие доступа к морю или страстное желание такой доступ получить часто приводили к кровопролитным вооруженным конфликтам. Например, по итогам Первой мировой войны победившие в ней государства Антанты милостиво даровали только что созданной независимой Армении входивший ранее в состав Османской империи порт Трабзон — и таким образом доступ к Черному морю. Однако создававшаяся в те годы в пламени гражданской войны новая Турция в конечном итоге не согласилась с навязанными ей условиями Севрского мирного договора, поднапряглась и оставила от независимой Армении государство-обрубок.
Но давайте не будем чрезмерно «загружаться» историческими прецедентами из других регионов и из других эпох. Всю необходимую «загрузку» нам, с моей точки зрения, может обеспечить следующий факт. По состоянию на сегодняшний день в мире имеется 47 государственных образований без доступа к морю. Но только две страны из этого списка полностью окружены государствами, которые в свою очередь не имеют доступа к морю. Первая такая страна — крошечное княжество Лихтенштейн с населением в 41 тысячу человек. Вторая — Узбекистан с населением, которое, согласно оценкам, составляет сейчас 38 миллионов человек.
Конечно, такой статус Узбекистана как страны, отделенной от моря не одним, а двумя «замками», можно считать предметом для дискуссий. У двух таких соседей Узбекистана, как Казахстан и Туркменистан, есть доступ к Каспийскому морю. И все зависит от того, считать ли этот водоем полноценным морем, как это делают одни, или необычно большим озером, как в этом уверены другие. Однако этот спор, наверное, является уже схоластикой.
А вот что схоластикой не является: став осенью 2016 года вторым в истории президентом независимого Узбекистана, Шавкат Мирзиёев получил от предшественника политическое наследство, которое можно одновременно охарактеризовать и как крепкое, и как очень неоднозначное и непростое. Я родился в бывшей столице Казахстана Алма-Ате и в силу этих своих личных (разумеется, не только этих и не только личных) причин очень серьезно отношусь к угрозе религиозного экстремизма в Центральной Азии. Поэтому я с уважением вспоминаю первого президента Узбекистана Ислама Каримова и тот политический щит против угрозы экстремизма и анархии, который он создал за годы своего правления.
В момент распада СССР сосед Узбекистана, Таджикистан, погрузился сначала в состояние смуты, а потом и полноценной гражданской войны. Отлаженная за советские годы система в одночасье словно растворилась в воздухе. Два раза против своей воли оказывавшийся в те времена в роли и.о. президента Таджикистана политик с Памира Акбаршо Искандаров так описал масштаб развала в своем интервью известному российскому журналисту в 2019 году: «Когда я еле-еле добрался на попутной машине с правительственной дачи до Министерства внутренних дел и стал вызывать министра МВД и председателя Комитета национальной безопасности, то выяснилось, что если мы сейчас скажем, чтобы их подчиненные взялись за оружие и защищались, то они перебьют друг друга. Министерства оказались разделены по местническому принципу».
А вот щемящий душу эпизод, который в своих изданных в 2008 году в Москве мемуарах приводит тогдашний вице-президент Киргизии Феликс Кулов, часто посещавший тогда Таджикистан с различными гуманитарными и политическими миссиями: «Помню, однажды раздали лекарства, и нас повели в дом — угощать. Мы знали, что в области люди голодают, что у них даже хлеба нет. Но на том столе, что накрыли для нас, были хлеб и суп. Они отдавали нам свой последний кусок, по законам восточного гостеприимства. А у меня ком в горле стоит. Я и не есть не могу, обижу, и съесть этот последний хлеб невозможно. Так и просидел весь обед, только отщипнул какую-то крошку и супа чуть глотнул».
За кадрами этих двух рассказов осталось неисчислимое количество человеческих трагедий. Точного количества жертв, естественно, никто не знает. Но считается, что в республике, население которой тогда составляло около пяти миллионов, погибло до 100 тысяч человек, а еще миллион лишился крова. Какое отношение все это имеет к Узбекистану? Такое, что Узбекистан в те непростые времена тоже раскачивали — и, теоретически, могли бы и раскачать.
Сочетая политические и силовые методы, первый президент Узбекистана сумел сохранить в стране управляемость. Как признает в своей изданной в 2021 году книге «Центральная Азия: новая история от времен имперских завоеваний до наших дней» американский эксперт Адиб Халиб: «Каримов по большей части построил свою легитимность на стабильности и превращении Узбекистана в страну мира и спокойствия по сравнению с соседями (контрпримером сначала был Афганистан, затем Таджикистан, где шла гражданская война, а в 2010-х — Киргизия с ее политическими потрясениями)».
Но у этой узбекистанской стабильности времен Ислама Каримова была и своя оборотная сторона. Это был «порядок» в стиле перманентного комендантского часа. Жесткая регламентированная система с большим количеством рудиментов из советского времени и неимоверным числом самых разнообразных запретов. Даже самые элементарные каждодневные задачи и процедуры превращались в «забег с препятствиями». Помню, например, свою первую в жизни поездку в Узбекистан в самом начале этого тысячелетия. Понимая, куда я лечу, я заранее договорился о том, что по прилете в Ташкенте пройду через вип-зал. Однако постприлетные формальности все равно заняли целую вечность.
Сохранив Узбекистан в целостности для будущего, Каримов не торопился (точнее, наверное, так: даже не собирался) раскрывать его полный потенциал. В последние годы его правления страна словно замерла в ожидании чего-то нового. И после прихода к власти второго президента Шавката Мирзиёева это новое выразилось не только во всем известных мерах вроде политической либерализации и превращения Узбекистана в популярное направление для международного туризма.
Главная разница между стратегическими курсами двух президентов Узбекистана носит, на мой взгляд, философский характер. Ислам Каримов рассматривал окружающий Узбекистан мир как угрозу и старался отгородиться от «подозрительных иностранцев», используя даже такие необычные для первых постсоветских десятилетий меры, как минные поля. А вот Шавкат Мирзиёев бросил свежий взгляд на статус Узбекистана как единственного крупного государства планеты, отделенного от моря двумя «замками».
Там, где другие видели только геополитическое невезение, второй президент Узбекистана увидел потенциальный подарок судьбы. А потом международные процессы вдруг резко убыстрились и подтвердили его правоту.
Море проигрывает конкуренцию
В начале апреля этого года в изрядно подрастерявшей свой былой престиж и былое влияние, но все еще остающейся рупором американского политического класса газете The Washington Post появилась статья с выводами, которые сегодня воспринимаются как довольно очевидные, но еще несколько месяцев назад были очень необычными для страны, которая обладает самым мощным военно-морским флотом в мире: «Закрытие Ормузского пролива, в результате чего была перекрыта примерно пятая часть мировых морских поставок нефти, выявило хрупкость морских путей сообщения и значительно повысило стратегическую ценность сухопутных энергетических маршрутов через Евразию».
Далее в своем тексте научный сотрудник известного американского «политического НИИ», Гудзонского института, Кен Мориясу призывает руководство США «признать этот сдвиг и разработать политику, которая не позволит какой-либо одной державе доминировать на Евразийском континенте. Первым шагом является определение того, какие страны наиболее важны для достижения этой цели». И в данном случае «первый шаг» отнюдь не «трудный самый».
Кен Мориясу сам с легкостью формулирует список ключевых стран, которые могут развернуть геополитическую ситуацию в ту или иную сторону. Вот эти восемь стран, в том же порядке, в котором они перечислены в статье: Армения, Азербайджан, Венгрия, Казахстан, Монголия, Пакистан, Турция и Узбекистан. Не берусь судить о научной или аналитической ценности «списка Мориясу». Скажу лишь то, в чем я уверен: во внешнеполитических кругах Узбекистана его выводы вряд ли стали для кого-то неожиданностью.
О роли своей страны в системе международных транспортных (не только энергетических) коридоров в Ташкенте думают давно и со всей серьезностью. В свободной экономической зоне в Термезе я оказался благодаря своему участию в проходившей там этой весной совместной российско-узбекской конференции, организованной с нашей стороны Валдайским клубом.
Главная тема одной из сессий была сформулирована так: «Соединяя Север и Юг: транспорт, логистика, инфраструктура». И в ее рамках узбекские коллеги планировали рассказать о планах строительства железной дороги через Афганистан. За несколько дней до начала конференции между Афганистаном и Пакистаном начались боевые действия. И во мне, естественно, заиграли журналистские инстинкты. Я увидел свой шанс задать коллегам неудобный вопрос: не поубавили ли последние новости их энтузиазм в отношении идеи строительства железной дороги в Афганистане? И насколько реалистичными являются шансы на осуществление такого масштабного проекта в стране, которую еще с 70-х годов прошлого века сотрясает постоянная политическая нестабильность?
Однако троллинга не получилось. Узбекские коллеги указали мне на то, что отсчет политической нестабильности в Афганистане следует вести не с момента свержения монархии в 1973 году, а как минимум с XIX века. А еще был озвучен следующий тезис: лучший способ покончить с политической нестабильностью в Афганистане — это создать в этой стране возможности экономического спора, например, с помощью строительства железной дороги, которая многое за собой потянет.
Реальный «победитель» в этой дружеской пикировке проявится только тогда, когда железная дорога через Афганистан будет либо построена, либо не построена. Это в свою очередь либо позволит, либо не позволит Узбекистану и Афганистану в полной мере реализовать свой транзитный потенциал. Впрочем, нет, унылые наукообразные формулировки вроде «реализации транзитного потенциала» не позволяют понять, о чем на самом деле идет речь.
Постараюсь поэтому объяснить на пальцах. Сейчас основной политический «товарный бренд» Афганистана — это «кладбище империй». Но что если в будущем он станет «перевалочным пунктом» между Россией и Индией, Ираном и Китаем, Европой и Юго-Восточной Азией? Измениться могут и вся география мировой торговли, и, как следствие, вся география мировой политики. Конечно, сейчас все эти предположения носят чисто гипотетический характер. Но все нынешние «очевидности» мировой политики и экономики когда-то тоже были всего лишь гипотезами.
Гипотезой или, по меньшей мере, «неоднозначной затеей» еще недавно (в историческом смысле) считалась и идея создания международного транспортного коридора Север–Юг для доставки грузов из России в Индию и Иран. А сегодня вся «неоднозначность» этого проекта для его ставших объектами экономических (и не только) атак Запада ключевых участников сводится к спорам о том, как его лучше и быстрее реализовать.
Кстати, один из трех главных маршрутов транспортного коридора Север–Юг должен пройти именно через Узбекистан. Но не будем заниматься гаданиями и пытаться заранее спрогнозировать, какая ветка какого маршрута «выстрелит», а какая нет. Сконцентрируемся лучше на том, что уже сейчас кристально ясно без всяких там «либо будет, либо нет». То, что в современном мире, в котором происходит откат от глобализации, морские пути доставки могут быстро стать ненадежными и уязвимыми, дошло до Америки в ходе организованной ею самой иранской войны. Но Россию к такому же выводу ход международных процессов подтолкнул гораздо раньше. Чуть позже то же самое случилось и с Китаем.
Теперь круг замкнулся: важность сухопутных транспортных коридоров осознают все мировые полюса силы (ЕС и Индия тоже в полной мере ощутили все последствия перекрытия Ормузского пролива). Это постепенно создает новую геополитическую реальность: те страны, которые раньше не находились в центре международных политических процессов, больше не воспринимаются как пусть важная, но все-таки периферия.
Чуть выше я обещал никак не оценивать «список Мориясу». Беру свое обещание обратно. Искушение слишком велико. В апреле в Венгрии, стране, в которой живет меньше людей, чем в Москве, прошли парламентские выборы, вызвавшие вселенский ажиотаж. В июне парламентские выборы должны пройти в Армении, стране с населением чуть больше трех миллионов человек. И снова мы наблюдаем вселенский ажиотаж.
Европейское начальство в массовом порядке десантируется в Ереване. Здесь же появляется премьер-министр Канады и (очень кратко: в порядке скорее технической остановки, а не полноценного визита) государственный секретарь США. Мы привыкли думать, что причины того, что Запад так отчаянно пытается оторвать Армению от России, состоят в том, что для ЕС и Америки такая цель является важной и ценной сама по себе: что плохо для Москвы, то хорошо для Европы. Что хорошо для Москвы, то плохо для Европы.
Но только ли в этой характерной как для предыдущей, так и для нынешней «холодной войны» «игре с нулевой суммой» здесь дело? Не нащупал ли Кен Мориясу, создав свой «список восьми», нечто еще более значительное? Будем пока считать все эти вопросы умозрительными — с упором на слово «пока». То, что Центральная Азия становится все более значимых регионом в глазах мировых центров силы, несет в себе не только плюсы для этого региона. Одновременно увеличивается и количество потенциальных угроз, даже несмотря на то, что этого «товара» в Центральной Азии и так было предостаточно.
Наследие Александра Македонского
Термез — место, находясь в котором, ты почти в буквальном смысле чувствуешь дыхание очень древней истории. Самые знаменитые буддийские памятники в Афганистане были, как известно, уничтожены. А вот на узбекском берегу реки Амударья можно посетить Кара-тепе («черный холм») — бережно сохраненные и частично отреставрированные развалины буддийского монастырского комплекса, который находился в стадии своего расцвета в II–III веках нашей эры.
В известном далеко за пределами Узбекистана археологическом музее в Термезе можно найти экспонаты, которые «помнят» даже самого Александра Македонского. Впрочем, почему «даже»? Из 32 лет своей жизни около двух великий завоеватель провел в Согдиане и Бактрии (историческое название окружающих Термез регионов), приводя к покорности местных правителей.
Однако самое сильное впечатление во время поездки в этот район Узбекистана на меня произвел восстановленный в облике XV века мемориальный комплекс Хакима Термези, убитого врагами в 932 году великого исламского философа. Расположенный в большом и ухоженном цветущем парке — серьезное достижение в засушливом регионе, в котором температура за сорок градусов летом считается нормой, — мавзолей Термези обладает особой атмосферой и прекрасен сам по себе.
Но особый след в моей памяти он оставил все-таки по другой причине. С самых первых минут своего пребывания в Термезе я был одержим идеей своими глазами увидеть Афганистан — страну, расположенную, как я уже говорил, всего в нескольких сотнях метров от места проведения заседания российско-узбекской конференции Валдайского клуба. Но осуществить задуманное в районе моста Дружбы мне так и не удалось. Для того чтобы что-то реально рассмотреть, требовалось углубиться в запретную для «чисто любопытствующих» пограничную зону.
Зато в парке мавзолея меня ждал сюрприз. Мемориальный комплекс, как выяснилось, расположен почти у самой кромки берега Сырдарьи. И сквозь колючую проволоку и прочие элементы обустроенной самым серьезным образом пограничной полосы можно было с легкостью рассмотреть принадлежащий уже Афганистану другой берег реки. Выглядел он, надо сказать, мирно, живописно и даже романтично.
Не хочу называть эту высмотренную мной «романтику» иллюзией. Скажу вместо этого так: в реальной жизни государств романтика всегда соседствует с гораздо более прозаичными явлениями — возможными или даже вероятными угрозами и болевыми точками. И применительно к настоящему и будущему Центральной Азии этот список больше не исчерпывается «классическим набором»: дефицит воды, переизбыток трудовых ресурсов, «спящие ячейки» экстремистов, наличие укомплектованных выходцами из региона вооруженных формирований в Сирии и так далее.
В своей статье Кен Мориясу всячески создает впечатления, что страны Центральной Азии и другие государства «великолепной восьмерки» очень «устали» от России и Китая и с нетерпением ждут, когда в регион по полной программе придут США: «Если США не смогут наладить систематическое взаимодействие с этими государствами, другие державы заполнят образовавшийся вакуум. И как только инфраструктура Евразии, энергетические маршруты и торговые сети станут ориентированными на Китай, США на десятилетия потеряют рычаги влияния на ситуацию».
Какой нейтральный и даже безобидный термин — «налаживание систематического взаимодействия»! Однако то, что за ним скрывается, точно является совсем небезобидным. В ходе своих нынешних попыток подмять под себя Иран Америка очень наглядно показала, какое «огромное внимание» она уделяет защите интересов своих союзников. Эти союзники в лице государств Персидского залива были подставлены под иранские дроны и ракеты и спустя несколько месяцев после начала конфликта по-прежнему находятся в роли заложников чужой рискованной игры, на которую они никак не могут повлиять.
Полноценный приход Америки в тот или иной регион несет в себе совсем не теоретический риск хаотизации этого региона. То же самое, пусть и в несколько менее зрелищном и масштабном формате, относится и к ползучей политической и экономической экспансии ЕС в Центральную Европу. Цель Европейского союза, как он только что продемонстрировал в ситуации с Арменией, состоит в том, чтобы по максимуму «вбить клин» между Россией и ее традиционными партнерами и союзниками. В глазах Европы все это часть ее гибридной войны против Москвы.
Прошу не считать эти наблюдения нападками на проводимую всеми государствами Центральной Азии, включая Узбекистан, многовекторную внешнюю политику. Как российский журналист я, конечно, глубоко субъективен. Но эта субъективность, с моей точки зрения, опирается на объективную реальность. К российской внешней политике можно предъявлять самые разнообразные претензии. Никто не идеален. Но Россия никогда не подставляет своих партнеров и союзников. На фоне изощренных «маневров» других мировых центров силы это, как мне кажется, является нашим очень важным конкурентным преимуществом.
«Старый друг лучше новых двух». «Новых друзей наживай, а старых не теряй». Я убежден, что в этих пословицах заключена глубокая геополитическая мудрость. России и таким ключевым странам Центральной Азии, как Узбекистан, очень важно не терять свою историческую и культурную общность.
Во время своего пребывания в свободной экономической зоне в Термезе я обратил внимание на то, что не все молодые официанты в местных ресторанах разговаривают по-русски. И это, вернее, то, что за этим стоит, следует воспринимать как одну из очень важных граней реальности. Однако, находясь в Термезе, я не чувствовал, что я в чужой среде. Культурная общность между двумя странами по-прежнему наличествует и, согласно мнению некоторых, даже «переживает ренессанс». Например, сейчас в Узбекистане функционируют филиалы 14 российских вузов.
Осознанно привожу только эту единственную цифру. Реальная «температура» межгосударственных отношений в постсоветском пространстве (и не только в нем) часто зависит не от каких-то там статистических показателей, а от теплоты отношений двух первых лиц, от наличия у них взаимопонимания. В отношениях Владимира Путина и президента Узбекистана Шавката Мирзиёева такая теплота и такое взаимопонимание наличествовали изначально.
Во время встречи двух лидеров в Москве 8 мая, накануне парада Победы, который Зеленский грозил атаковать, Владимир Путин произнес следующие слова: «Мы отдаем себе отчет в том, что в современных условиях, в условиях сегодняшнего дня наши встречи, в том числе по поводу даже праздничных мероприятий, являются проявлением и знаком особых отношений. Отношений не просто дружбы, я бы сказал, братского взаимодействия. И то, что президент Узбекистана, несмотря на внешние сигналы и угрозы, все-таки находится здесь и завтра вместе с нами и с моими коллегами будет присутствовать на военном параде на Красной площади, это особый знак. Мы прекрасно отдаем себе в этом отчет и благодарны вам за этот знак дружбы».
Официальные церемониальные встречи высших государственных лидеров это всегда политика, политес и дипломатический этикет. Уверен, однако, что в этих словах Владимира Путина искреннего человеческого было гораздо больше, чем обязательного политического.
Тенденции в мировой политике — и на уровне всей планеты, и на уровне отношений отдельных стран — всегда разнонаправлены. Есть «волны», которые отталкивают нас друг от друга. А есть те, которые притягивают. Такими, как в прежние геополитические эпохи, отношения России с Узбекистаном и другими странами Центральной Азии точно уже не будут.
Но я рассчитываю на то, что в будущем эти отношения все равно будут очень тесными, близкими и взаимовыгодными. Несмотря на все подводные камни и скользкие моменты, мы по-прежнему нужны друг другу. Вместе мы сильнее. Вместе нам безопаснее.