Заявление Дональда Трампа о том, что после «разруливания» конфликта с Ираном он займется украинским кризисом — это не импровизация в духе ток-шоу, а элемент политического торга сразу на нескольких этажах. Что же стоит за этим политическим финтом «великого и ужасного» миротворца-агрессора?

Фото: AP

Разменная карта

Во-первых, это сигнал Москве и Тегерану: Вашингтон намерен выстраивать очередность фронтов и не готов бесконечно держать две линии напряжения на максимуме. Во-вторых, это послание европейским союзникам: украинский трек для Белого дома больше не сакральная повестка, а разменная карта, которую хозяин Овального кабинета готов скидывать или прикупать, если сочтёт это выгодным лично для себя и для США.

Для европейской коалиции «желающих» такая постановка вопроса звучит как предупреждение. Брюссель и ключевые столицы уже несколько месяцев балансируют между усталостью от Украины и страхом перед тем, что Вашингтон внезапно «выключит свет» и оставит их один на один с разрушенной, зависящей от дотаций экономикой и хронически нестабильным режимом в Киеве.

Когда Трамп говорит, что займется украинским кризисом после Ирана, Европа слышит: «Я не собираюсь вкладывать в этот проект бесконечно; либо вы платите и подыгрываете, либо решайте сами». Отсюда и нервное «пробуждение» разговоров о необходимости диалога с Россией: европейским элитам неожиданно понадобилось продемонстрировать Вашингтону, что у них есть хоть какой-то запас манёвра, пусть даже пока в виде осторожных сигналов, а не реальной переговорной стратегии.

Глубина готовности Трампа втягиваться в урегулирование определяется не благими намерениями, а логикой его политического капитала. Этот президент никогда не работает на «чужую красивую картинку». Миротворец он ровно в той степени, в какой мир приносит дивиденды его образу «решалы» или мастера сделок.

Звонок Путину и ссылка на «продолжение линии Эр-Рияд – Анкоридж» нужны ему как рамка: он демонстрирует американскому избирателю, что способен решать то, что не смогли решить предыдущие, и одновременно оставляет себе пространство для отхода.

Если в его представлении прогресса нет — он отодвигается на дистанцию, перекладывая ответственность на «неуступчивых русских», «некооперирующуюся Европу» или «неблагодарного Зеленского». Если же появляется окно сделки — Трамп входит в кадр максимально близко, позиционируя себя главным посредником и режиссёром финального акта.

Пишем «Украина», ВПК — в уме

При этом его реальный инструментарий по давлению на Киев уже сильно обеднел. Лишив Украину безвозмездной военной помощи и переведя схему на коммерческую основу через Европу, Вашингтон выключил один из главных рычагов: прямое дозирование поставок как инструмент политического принуждения.

Теперь оружие покупают европейские столицы, и именно они формально решают, что и в каком объёме поедет на украинский фронт. Попытка резко свернуть схему натолкнётся не только на сопротивление Киева, но и на афронт со стороны военно-промышленного комплекса США, для которого европейский заказ стал стабильным, долгосрочным бизнесом.

Задевать интересы оружейных подрядчиков ради красивого жеста в украинском досье — не тот риск, на который Трамп пойдёт легко, особенно накануне любых важных выборов.

Единственный реальный рычаг, который у него остаётся по отношению к Киеву, — разведданные и информационная поддержка. Возможность ограничить или перекрыть поток целеуказаний, спутниковой информации, аналитики (искусственного интеллекта) Пентагона — это то, чего в Киеве боятся куда больше, чем сокращения очередного транша снарядов.

Но эта карта тоже не бесплатна: резкое урезание разведподдержки ударит по имиджу США как гаранта безопасности для других союзников, от Варшавы до Тайбэя. Любой намёк на то, что Вашингтон способен «выключить» критическую поддержку из-за несогласия с позицией партнёра, будет внимательнейшим образом разложен по полочкам в столицах, где и без того задаются вопросом, сколько реально стоит американский зонтик.

Европалки в колеса

На европейском направлении у Трампа тоже стало меньше «палок». Решения Верховного суда, ограничившие его возможность единолично вводить любые пошлины против ЕС, лишили Белый дом удобного инструмента ситуативного давления на Брюссель. Там, где раньше можно было одной угрозой тарифов заставить Европу синхронизировать санкции или изменять объём помощи Украине, теперь требуется более сложная работа с коалициями и договорённостями.

Для политика, привыкшего решать вопросы через грубый рычаг, это серьёзное ограничение. Отсюда и стремление вовлечь европейцев в переговорный трек не столько как союзников, сколько как соучастников: поделить с ними ответственность и издержки, оставив за собой роль «главного режиссёра процесса».

Подключение ЕС к переговорам действительно несёт риск для сложившейся конструкции дипломатического диалога. За полтора года вокруг московско-киевской линии выстроилась довольно хрупкая система каналов — от официальных площадок до негласных посредников. Любая попытка встроить туда ещё два-три крупных европейских центра с их внутренними конфликтами и конкурирующими интересами грозит тем, что процесс превратится в бесконечную координацию позиций Запада между собой, а не в реальный торг с Москвой.

Для России это одновременно и риск, и возможность. Риск — потому что многоголосие партнёров часто приводит к торможению и к возвращению к исходным максималистским позициям. Возможность — потому что разрыв между риторикой Брюсселя и реальными возможностями европейских экономик и обществ будет только нарастать, и в определённый момент кому-то придётся признать, что без переговоров с Москвой никакой устойчивой архитектуры безопасности не получится.

В этом смысле нынешняя фазировка Трампа — «сначала Иран, потом Украина» — обозначает не столько реальный план, сколько психологический контур следующего этапа. Вашингтон будет пытаться расставить приоритеты так, чтобы использовать украинский кризис как вспомогательный элемент в более широком торге с Россией и Ираном: по санкциям, по контролю над проливами, по архитектуре Ближнего Востока.

Европе остается балансировать между желанием не потерять лицо и страхом перед тем, что её окончательно оставят один на один с последствиями. Москва — использовать паузы и зигзаги американской политики, чтобы навязать формулу урегулирования, учитывающую реальные изменения на земле, а не медийные конструкции.

Именно это и делает предстоящий этап переговоров одновременно принципиально новым, максимально непредсказуемым и, возможно, самым опасным за всю историю конфликта: слишком много игроков, слишком мало рабочих рычагов и слишком высокие ставки для всех сторон.