«…И вот он стоит — весь поломанный, в гипсе. Оперировать его будут бессчетное количество раз. А он докладывает мне по существу: задача выполнена, бойца вытянул. Все. Я человек черствый в определенных моментах. В стрессовых ситуациях голова работает спокойно. А когда такое — невольно слезы наворачиваются…»
Награжденные бойцы СВО в редакции «МК» Фото: Геннадий Черкасов
Герой России Алексей Хименко вспомнил много случаев поразительной храбрости и отваги, когда наши бойцы на передовой делали, казалось, невозможное. Поговорили мы и о значении православной веры для солдат. И про боевой дух, без которого на СВО не протянешь… И о переломах в сознании там, на передовой.
Каждый день они ставят на кон победы свои жизни. И каждый раз себя спрашивают: если нашей жизни не хватит для победы, кто нас подменит, когда мы закончимся?
СПРАВКА “МК”
Алексей Хименко, 29 лет. Уроженец Луганской области. Старший лейтенант, замкомандира мотострелкового батальона 6-й отдельной гвардейской мотострелковой Лисичанской казачьей бригады имени М.И.Платова. Герой России. С 2014 года воевал в составе добровольческих подразделений ЛНР, с 2022 года — на СВО. В ходе боев получил шесть ранений, одно из них — тяжелое. Отказался комиссоваться и продолжил службу.
Алексей Хименко Фото: Геннадий Черкасов
— Помните момент, который вас изменил во время СВО? Когда вы почувствовали, что не можете быть прежним и уже все по-другому?
— Это, наверное, было задолго до СВО. Я сам из Луганска. Путь у меня начался с ополчения. Помните, как все начиналось? В Киеве майдан. Повод — вступать Украине в Таможенный союз с Россией или нет. Нашлись силы, которые этого не хотели. А мы на Донбассе всегда поддерживали союз с Россией. Потом первые жертвы на майдане, расправа над «Беркутом»…
Начали организовывать блокпосты по всей территории Луганской и Донецкой областей, когда узнали, что к нам едут «поезда дружбы» с боевиками, чтобы получить тут участок земли и рабов — пророссийских жителей Донбасса.
6 апреля 2014 года в Луганске был штурм здания СБУ. Я тогда еще был юнцом, 28 марта исполнилось 17. А воспитывался-то я на правильном и великом. У меня прадед воевал в Великую Отечественную. Так получилось, что за отца у меня был дед, Владимир Владимирович. Он 1946 года рождения. Служил, но не воевал. И с детства закладывал, как говорится, что такое хорошо и что такое плохо.
Лозунги «Бандера — наш герой» — это вообще не про нас. История переписываться не должна. У меня даже сомнений не было, что те, кто идет к нам с такими лозунгами, негодяи.
Летом многие ребята записались в ополчение. И я с ними ездил, помогал. Но поскольку юный был, не брали никуда. Осенью учебный год начался, но школы не работали из-за массированных обстрелов. Авиация била по центру города, а в украинских СМИ писали, что это «кондиционеры повзрывались».
2 мая сожгли в Одессе Дом профсоюзов, где заживо люди сгорели. Это было до такой степени дико, что, казалось, это кто-то придумывает. Наш город обстреливали «Градами». И я решил записаться в добровольцы. Мама была против, до скандала.
— Единственный сын?
— Нет. Нас четверо в семье. Сестра старше меня на три года, два младших брата. Один сейчас в медицинском учится, второй — в Росгвардии служит. Мама говорила, что я слишком молодой. Но я ее не послушал, утром собрал вещи и ушел. Поехал в соседний город, там учебка была, приписал себе год рождения, а потом в ополчение, к своим.
Поначалу меня никуда старались не брать, берегли. Сильно тогда обижался. Часто сталкивались со зверствами, которые творили украинские войска. Под Санжаровкой нашли овражек и в нем десятка полтора женских обезображенных тел. Со следами насилия. Это мирные граждане нашего края. Возрастная категория — от 15–16 до 25 лет.
Как такое можно делать? Уму непостижимо. Жестокость немыслимая. Вот разница между нами и ими. Сейчас приходит пополнение, и некоторые спрашивают, из-за чего все началось. Начинаешь рассказывать — а у них глаза округляются.
Если бы тогда ополчение ЛНР и ДНР не поднялось, не взяло в руки оружие, то сто процентов они зашли бы в Ростов-на-Дону, и как бы дальше обернулось — прогнозировать тяжело. У нашего противника ведь нет ничего святого. Последние новости читаете и видите, как они действуют.
СПРАВКА “МК”
В 2014 году, прибавив себе год на комиссии в призывном пункте, Алексей Хименко отправился на фронт в составе добровольческого подразделения ЛНР. В 2015 году принят в Народную милицию ЛНР в должности мотострелка. Воевал также сапером и танкистом. В 2017 году уволен в запас. Поступил на металлургический факультет Донбасского государственного технического университета.
Время Минских соглашений, говорит, запомнилось каким-то сюрреализмом. Например, взяли штурмом позицию ВСУ, а сверху говорят: зачем вы это сделали, приказа не было. И взятые позиции возвращали.
— Нас обстреливали постоянно, — вспоминает Алексей. — А нам нельзя было открывать огонь. Как-то мы ответным огнем уничтожили минометный расчет ВСУ, а утром приезжают арестовывать старшего: вы нарушили Минские соглашения. То есть тебя убивают, а у тебя нет даже возможности защититься. И в 2017-м я уволился.
Тогда многие ребята поуходили. Говорили: будем нужны — вернемся. И в 2022-м, когда началась СВО, слово сдержали почти все — вернулись. Донбасс порожняк не гонит. За слово надо отвечать. У нас ребята были мотивированные. Один человек, который шел тогда, будет за 20, которые идут сейчас. Без обид. Просто мотивация была бешеной!
Там были не лозунги. Ребята молча шли защищать свои дома, свои семьи. Никто не говорил: «Я до конца, я герой». Без громких слов, все по-взрослому, по-мужски.
В 2022-м я пошел в пехоту. У нас сейчас нет разделения: все штурмовики, кто ходит по земле и носит автомат. Начали освобождать Луганскую народную республику. Освободили быстро, без больших потерь. Споткнулись мы в Донецкой народной республике.
«По нам отработал танк 8 раз»
5 июля 2022 года зашли на территорию нефтеперерабатывающего завода в Лисичанске в ДНР. Ночью распределились по лесопосадкам, легли отдыхать. Утро началось с того, что по нам отработал танк 8 раз. Мы с ребятами сидели — Иван, Андрей и я. Танковый снаряд попал рядышком с нами. Андрею отрубает правую руку и правую ногу. Ивану — осколок в голову. Иван выжил, Андрей погиб — сердце не выдержало.
Мне в руку правую залетело 5 мелких осколков. На ногах лежал автомат — у него отрезало ствол осколком. Осколки пробили два магазина, гранату зацепило, хорошо, что она не сработала. И в бронепластину зашел осколок.
— А Иван?
— Он еще и помогал выносить. Ребята у нас духовитые. Осколок зашел — вышел. Сознание не потерял. Начали Андрюху перевязывать, вкололи промедол, только донесли до точки, откуда его может машина забрать, — и сердце не выдержало, остановилось.
Это нас так «встретили» в ДНР, с фейерверком! Позже мы освободили поселок Спорный. Затем — на Соледар. За то, что освободили поселок, никого не наградили. Тогда с этим было не очень. Меня много раз представляли к наградам, представления уходили наверх, но до нас не возвращались в виде наград. По дороге терялись. К нам, ополченцам, поначалу вообще было отношение немного предвзятое. Мы считались не кадровыми военными. Нас тогда поощрили тем, что два дня дали отдохнуть.
Соледар — особая история. Приехали мы в поселок Владимировка. Освобождали завод гипсокартона. Там я прямо начал собирать ранения «в коллекцию». Первое — после обстрела танками ВСУ. Накрыло серьезно. Сознание терял. Снаряд попал во вход окопа, в котором я сидел. Немножко осколками прибило. Глаза открываю — кругом все перепахано. Левое ухо не слышало, и глаз плохо видел. Но через месяц все прошло, наладилось, все нормально.
Потом бои за Покровское. Там ранило в левую руку и в спину. Пробило бронежилет, после чего я перестал его носить. Несерьезная это вещь оказалась. Три недели на больничном побыл и вернулся. Там, на передке, интереснее, там пацаны. 27 ноября был прорыв, за который меня наградили.
СПРАВКА “МК”
Алексей Хименко отличился при штурме Соледара в 2023 году. С помощью радиоперехвата узнали, что ВСУ готовятся атаковать в 7 утра, и выдвинулись на час раньше неприятеля. Занял с группой здание, затем в одиночку отразил атаку украинской БМП: вышел из подвала с пулеметом Калашникова и гранатометом РПГ, несмотря на то что сам был ранен. Пулеметным огнем вынудил залечь десант, а затем подбил и саму БМП. В госпиталь отправился только после боя, эвакуировав всех раненых из своего подразделения. В том бою, помимо БМП, уничтожены два танка, пехота противника, взято в плен 15 военнослужащих ВСУ.
Алексей считает, что сильная сторона Российской армии — убежденность в правоте своего дела. Полагает, что присутствие многочисленных наемников в составе ВСУ — это уязвимость.
— Если наемники видят, что всё, проигрыш, — они отступают. Даже в бой не вступят. А мы… Неоднократно бывали ситуации, когда силы противника превышали наши, но мы шли в наступление и в обороне стоим до конца. Задачу выполняем. Потому что за Родину воюем, а не за деньги.
«Поседел за ночь…»
— Вот вы спрашивали, с какого момента я понял, что поменялся в эмоциональном плане… У всех абсолютно есть такой тяжелый момент, когда надо первый раз выстрелить. И у всех это по-разному проходит. Некоторые ждут до упора, пока с врагом чуть ли не лоб в лоб, вот как мы с вами сидим, — и тогда уже стреляют. Другие — спокойно переступают этот психологический барьер.
В Соледаре штурмовали опорные пункты ВСУ с ребятами из ЧВК. Они плотно работали, молодцы, хоть и бывшие заключенные. С ними работалось комфортно. Это были взрослые люди, которые понимали, куда они пришли и что они делают.
Мы тогда лежали под огнем, нас пятеро было. Били по нам два пулемета, прижали к земле плотно. Растяжки вокруг, понимаем, что отползти куда-то, укрыться не получится. С нами был пулемет. И парень очень духовитый с позывным «Шакун», царствие ему небесное. Все лежим и понимаем: еще минут десять — и нас просто гранатами закидают. И тут «Шакун» с матом встает в полный рост, говорит: устал лежать. Все с приблатненным жаргоном. И идет на эти два пулемета.
Каждый про себя (уже в привычку входит) отсчитывает, сколько он примерно патронов отстрелял. И понимаем, что счет подходит к сотне. Мы сзади встаем. У меня подствольник был — подствольный гранатомет. «Шакун» падает, а мы в четыре автомата начинаем просто поливать все это пространство, что ни есть. Гранаты из подствольника. И «Шакун» молодец — мы до него доходим, он перезаряжается, встает и идет с нами.
Закидали мы их тогда гранатами. Они попрятались в блиндажи. Троих взяли в плен, остальных там и положили… Злые на них были. У одного из наших при штурме брат погиб. Тут не до жалости к врагу.
Я четко помню тот момент, когда понял, что изменился… Траншея, окопчик и три блиндажа, откуда мы их выбили. Залезаю на бруствер, чувствую что-то скользкое, не пойму. Смотрю — а на вэсэушнике граната разорвалась, на животе, внутренности вывалились, и я на этом стою. И понимаю, что у меня вообще никаких эмоций, только чувство брезгливости. Вот тогда я понял, что перелом произошел: от простого обывателя в разряд «это просто работа». Включаются защитные механизмы в голове: ты должен это делать, потому что должен.
Были парни, которые на этом психологически ломались. И даже взрослые мужики не выдерживали. Мне что-то внутри помогло с этим справиться.
— А вера помогает?
— На войне нет атеистов. В Бога я верю всей душой. Приходили разные люди, разных взглядов на жизнь. Некоторые говорили: «Я не верю». Но потом взгляды менялись. Как-то, еще во время ополчения, молодой паренек (старше меня на год), когда перли на нас танки, за ночь поседел. Говорит, что, если бы не молился, то сошел бы с ума.
Вера в Бога поддерживает на том уровне, на котором мы должны находиться, чтобы выполнять свои задачи. Не будет веры — это будет просто пустая физическая оболочка, вряд ли человек будет выполнять свои задачи, потому что внутри ничего нет. Когда ты находишься на передовой, не в бою, в более-менее спокойной обстановке, человечность должна быть всегда. Потому что не будет в нас человечности, чем мы будем лучше их? Чем мы будем от них отличаться? И так во всем.
Что касается товарищей — там все братья. Там школа жизни такая, что ты понимаешь: ты должен к ним относиться с любовью, потому что — кто к ним еще будет так относиться? Я хоть и небольшой командир, но кто позаботится о моих парнях, если не я? Никто. Кто вникнет в их проблемы, если не я?
— Что собой в духовном (если так можно сказать) смысле представляет противник?
— Я не знаю. Сколько мы брали в плен из разных подразделений, в том числе из нацбатов, ни один не выражал свою идеологию. Все говорили, что они водители, повара, что случайно попали на войну и что они не хотели воевать. Хотя находили при досмотре в телефонах разные материалы очень жесткого содержания. Например, видео жуткой расправы над нашими пленными.
Что их толкает, не знаю. Понять не могу, почему они такие звери. Например, некоторых наших пленных кастрировали. После обмена и возвращения некоторые наши ребята кончали с собой. Это же надо было додуматься до таких изуверств. Особенно этим отличались нацбаты «Азов»*, «Айдар»* (признаны террористическими и запрещены в РФ). Это нацисты, цель которых — убивать русских. В ЧВК с такими не церемонились. Я как сейчас помню выражение их лиц, когда они узнавали, что попали в плен к «вагнерам». Я не знал, что человек может так цвет лица менять — начиная от бледного и заканчивая бордовым…
Женщины в украинских нацбатах еще более кровожадные, чем мужики. Мы находили видео с издевательствами над нашими военными и гражданскими. Для обычного человека увидеть такое — можно сознание потерять, а они улыбаются, смеются… И как к ним после этого относиться? Куда уже их жалеть.
— Алексей, сменим тему. Что вы почувствовали, когда узнали о награждении Звездой Героя?
— Что вы ощутили бы, когда прыгнули с парашютом? Трудно описать, да? Вот примерно и у меня так. Эмоции зашкаливали. Когда мне сказали, что я поеду в Москву на награждение, я находился на позициях.
Мне звонит комбриг — у нас был обалденный мужик. «Леха, давай, с позиции выходи». Мы с ним прямо общались хорошо, дружили. Я приезжаю к нему, поздоровались: «Сергеевич, выйти тяжело. Что хотел?» — «Давай, собирайся, в Кремль поедешь». — «Да ты что? Мне работать надо». — «Давай, успеешь поработать. Давай, собирайся и будь в подразделении, я позвоню».
Какой Кремль, какая Москва?.. Приезжаю в подразделение к своим. Сел, покушал, посидел. Звонит начальник штаба: «Сейчас тебе форму привезут парадную, если размер найдем».
А у меня проблема — плечи широкие, не стандарт. Приехал, парадную форму привозят. Померили, подшили, все нормально. Отпускают домой. Приезжаю. Мама не ожидала, удивилась. Сказал ей, что в Москву отправляют. Тут звонят: надо быть в Москве, там-то и там-то, в такое время. Спрашиваю, зачем. Отвечают: там расскажут.
Дальше в автобус, приезжаем в Москву, заходим, здороваемся — и нам зачитывают приказ о награждении. Награждал нас Владимир Владимирович 2 августа 2023 года. Ощущение? Ну, не знаю даже, с чем сравнить. В Кремле нас собрали, входит Владимир Владимирович. Руку пожал, звезду повесил…
Мама, наверное, больше радовалась, когда узнала. Она всегда плачет. Часто из-за меня. Что, конечно, не очень хорошо.
Первые три-четыре ранения я на связь выходил только тогда, когда ехал в больницу. Связь у нас тогда паршивая была. Первый раз маме было вообще тяжело сказать, что так и так, сына ранило. У меня тогда нога была прострелена — лесопосадку перебегали, пуля под колено прошла. И я в тот раз не говорил, что у меня ранение. Дома ногу сам бинтовал, жена помогала переодеваться. При маме старался не хромать. Говорил ей: «Да в гараже с машиной возился, ударился». Ну а потом, естественно, то кровь проступит, то еще что-то. А был август, тепло — увидела.
А так все время, когда звоню, что в больнице, — истерики, слезы. Потом, уже после четвертого-пятого раза, спокойнее начала реагировать: «Так, руки-ноги на месте?» — «Да, все хорошо». — «В какую больницу везут?» — «Туда-то». — «Что по вещам?» — «Ничего не вези. Я сам завтра приеду».
Ну а моей Звездой Героя мама очень гордится. Наверное, сильней, чем я. Может, до конца еще не осознал. Есть работа, ее надо делать.
Фото: Геннадий Черкасов
— Когда ребят молодых учите, что главное стремитесь передать? И какие они ошибки совершают, из-за чего погибают чаще всего?
— Не слушаются старших, скажем так. Самовольные решения начинают принимать, а не то, что им говорят. И это, к сожалению, приводит к летальным последствиям. Ведь если мы, прошедшие СВО, что-то говорим, значит, мы это уже на себе испытали, понимаем, как и что надо делать. К примеру, если надо лежать, значит, лежать.
Но страх — дело такое, бывает, парализует волю, мышление, реакцию. Тем более — молодые пацаны. Я занимался боевой подготовкой пополнения одно время. Самое главное — их настроить морально. Он может быть отличный стрелок, знает тактическую медицину, все знает. Но в голове у него — пустота, в плане настроя, нацеленности. И какой-бы он ни был там Рэмбо, если в нем нет духа, нет понимания, на что он идет, — он долго не протянет.
У меня предшественник был, мой очень хороший близкий товарищ — Иван Николаевич. Так очень часто после занятий пацаны садились и с ним просто общались. Истории рассказывали, спрашивали, как им лучше себя вести в определенных обстоятельствах. И они прямо вникают в то, что мы хотим им вложить. Понимают, что это не просто какая-то формальность, которую мы хотим выполнить, что мы реально за них переживаем. И когда ребята это видят, они начинают с полной отдачей относиться к делу. И это дает намного больше результата, чем когда командуешь: «Иди туда, делай то».
— Что на СВО дает моральные силы?
— Смотря кому. Кому-то приходится объяснять, что мы не просто выполняем какие-то задачи, а защищаем наш дом, родину. Многие начали это осознавать только тогда, когда к ним в регионы начали прилетать вражеские дроны и убивать там людей. Тут уже действительно родные, близкие, семья, дети в опасности. Надо защищать, надо давить врага, побеждать.
Кому-то ничего объяснять не надо — человек морально заряжен, понимает, что он делает, для чего, из-за чего. И тогда у него появляются такие внутренние силы…
Да я, наверное, только на войне видел моменты, когда казалось, что это невозможно, а ребята делают. У меня ситуация была. В Соледаре. Был ранен я и боец. Ему перебило плечо. Сильно. Он идет и жалуется на жизнь. Полушубок черный в пол — я не знаю, где они его нашли. Ох, как я на него орал, минут десять, говорил, что он родину не любит. И подействовало — он быстрее меня пошел. Хоть плечо и болело, но я его так морально зарядил, что он пошел. Вообще красавчик.
А еще один боец был — именно я готовил. Встречаю его в луганской больнице, подходит, дергает меня: «Командир, командир». А он раза в два меня старше. Весь посеченный страшно, в гипсе всё. «Что с тобой, брат?» И он мне видео показывает с их последнего боевого выхода.
Бойца ранило, он его тянул. И прилетел дрон — такая вот зараза. Он раненого затягивает в кусты, и сам начинает убегать в поле — уводить дрон, чтобы пацан выжил. Дрон подлетает к нему, и он просто закрылся автоматом. Дрон в него врезается. Тройной перелом ноги, двойной перелом руки, весь в осколках. И на этом адреналине он вытащил «трехсотого» и вышел сам. И вот он стоит — весь поломанный, в гипсе. Оперировать его будут бессчетное количество раз. А он докладывает мне по существу: задача выполнена, бойца вытянул. Всё. Он не плачется, не жалуется. «Вот: ты учил, я сделал».
Я человек черствый в определенных моментах. В стрессовых ситуациях голова работает спокойно. А когда такое — невольно слезы наворачиваются.
Мы, помню, прямо душу в них вкладывали. Занимались, как с детьми. Мне 29 лет, многие меня старше на 10–15–20 лет. Но когда я был на полигоне (я к этому долго привыкал) меня «батей» называли. И до сих пор сообщения шлют голосовые: «Батя, чего там?» Ко всем относился, как к своим детям. Они это видели и понимали, что я реально за них переживаю. Когда ты в людей вкладываешь душу, они, соответственно, так же начинают к тебе относиться.
— Говорят, сейчас главная проблема на передовой — дроны. Психологически к ним привыкнуть можно?
— Невозможно. Когда человек находится под постоянным воздействием, притупляется инстинкт самосохранения. Пленные ВСУ нам рассказывали, что им на позицию на неделю фуру дронов привозят — сотни. Если их разбирать, видно, что они европейского происхождения. И движки, и камеры.
Поначалу СВО была мужская война, как Чечня или Афган. А сейчас — дроны везде. Когда освобождаем деревни, берем пленных, видим: там никто не рвется в бой. Для них сдача в плен — определенное окончание войны. Они не верят в свою победу. Только об этом не говорят, боятся. О победе даже не зарекаются. Хотя хотят так же, как и мы, окончания, как можно быстрее.
Дроны кардинально изменили поле боя Фото: structure.mil.ru
Любая война заканчивается переговорами и миром. Когда это будет, не знаю. Если говорить о мирном соглашении, то на какие-то уступки нам идти не надо. Это в дальнейшем нам аукнется, возможно, еще большими потерями. Лично мне кажется, что надо просто чуть-чуть жестче. Поставить какие-то условия более жесткие. А то получается, что мы в роли терпил. Нас все вокруг пытаются зажать, а мы просто киваем и потихоньку работаем дальше. Надо ответно их всех. У нас же есть рычаги давления.
Страна великая, огромная, мы можем тоже в ответ перекрыть кислород многим. И тогда, возможно, все бы ускорилось. Иран показал, как можно отвечать и Штатам, и их союзникам.
— Участие НАТО в войне против нас в чем проявляется?
— Во всем. Очень много наемников с натовской стороны. В тот же Курск в основном натовские наемники и заходили, и действовали. Только в каких-то «колхозных» подразделениях у них — автоматы Калашникова, а в основном всё — натовское. А сколько сталкивались с элитными подразделениями — у них уже экипировка вся натовская. Не из дешевых материалов, качественная. И оружие — и чешское, и американское. У меня осколочное ранение как раз из натовского орудия. Но ничего, осколки такие же.
— На фронте парни больше всего каким подаркам радуются?
— Любым. Особенно если домой их отпускаешь на пару дней к семьям. Для них самый большой подарок — побыть с семьей. Мобильная связь, Интернет не заменят живого общения. А с отпусками у нас все очень печально. Чтобы тебе пойти в свой положенный законный отпуск, тебе надо не знаю сколько порогов обить, кому покланяться. Поэтому многие туда семьи забирают, привозят. Так что самый лучший подарок — отпустить хотя бы на пару дней с семьей повидаться. Ребятам надо отдых давать.
Для страны тяжело находиться в таком состоянии, а представьте — бойцам на передовой… Вот я с начала СВО здесь, буду, пока мы не победим, пока жив буду. Точно так же и все ребята. Ну а если мы кончимся, кто нас подменит?