Каждая поездка в Крым подобна встрече с близким и одновременно незнакомым человеком. Сюда, к морю, едут люди со всех уголков страны, здесь они пересекаются, общаются, обмениваются радостным и наболевшим, смешиваются с местными. Ты находишься среди них, прислушиваешься и пытаешься понять настроения, почувствовать пульс, нерв действительности. Этот жизненный срез скажет о самом важном сегодня — о том, что происходит в стране сегодня, сейчас.

Фото: mil.ru

тестовый баннер под заглавное изображение

С Евгением я познакомилась неожиданно…

В тот день на берегу я следила за лунной дорожкой, когда услышала шорох гальки за спиной. Человек шел шумно, прерывисто, неровно, будто пьяный. Я напряглась. Он бросил сумку недалеко от меня, неуклюже сел. По общим очертаниям в темноте я определила: мужчина лет тридцати, не больше. Одет в камуфляжную форму.

— Не знаете, какое здесь дно? — спросил незнакомец.

— Метров десять — мелко, а потом — выше головы, — ответила я. — А вы здесь в первый раз?

— Пожалуй, — задумчиво произнес мужчина.

Я не знала, стоит ли продолжать разговор. На всякий случай обернулась и убедилась, что посетителей в соседней кофейне еще много. Если что, можно позвать на помощь. Но беспокойства я не чувствовала. Напротив, мне показалось, что человек ищет общения. Но из деликатности не хочет показаться навязчивым.

— А в километре отсюда — военный санаторий, — зачем-то сказала я.

— Я был там на реабилитации, — оживился собеседник. — Морская вода имеет свойство вытягивать осколки. У меня тогда штук шесть вышло за неделю…

Фото: Светлана Петрушова

Так и началась наша беседа. Моего визави звали Евгений, он представился ветераном СВО, заместителем командира беспилотного подразделения. Показал на ладони свой жетон с номером, начал рассказывать.

Наш разговор был не только о войне. Мы говорили и о главных смыслах в жизни: о предательстве и верности, о цене жизни и смерти, об умении любить через испытания.

Полгода назад Евгений получил серьезное осколочное ранение — последствие атаки тяжелого вражеского дрона. Лечился в госпиталях, проходил реабилитацию. Сейчас готовится к третьей операции. Он называл места, имена и события, о которых, пожалуй, пока не стоит говорить открыто. Поэтому подробности оставлю за скобками. Имеет значение лишь общий смысл сказанного, о чем нужно рассказать подробнее.

— Я люблю свою страну и пойду выполнять приказ, не обсуждая его. Я давал присягу. Но я обязательно изыщу возможность, чтобы донести руководству свое видение ситуации. По одной простой причине: я владею обстановкой здесь и сейчас. И я это делал всегда.

У меня за плечами трехлетний серьезный боевой опыт. Так сложилось, что со мной рядом служил мой земляк и верный товарищ, замечательный парень Рома. Мы оба с ним из одного района Воронежской области. Он погиб в августе прошлого года. Это случилось на «открытке» (открытая местность. — Авт.), когда запускал дрон.

Рома был одним из тех высококлассных специалистов, которые на своей шкуре почувствовали, что это такое — современная война высоких технологий. Он участвовал в освобождении Мариуполя и однажды, за два месяца до своей гибели, сказал: «Ты заметил, как изменилась обстановка? То, что было в Марике (Мариуполе), и что сейчас — «две большие разницы». Прежние правила боя уже не работают, устарели. Война стала критически другой. Нужно срочно перестраиваться, чтобы сберечь людей. Мы не поспеваем за реальностью. Противник, напротив, стал гибче, изобретательнее».

И это сущая правда. Все как-то резко изменилось в начале лета прошлого года. Мы заметили, что ВСУ имеет явное преимущество в количестве дронов. К примеру, если в начале боевых действий в Часовом Яре за одним нашим бойцом гонялось по 2–3 дрона, то сегодня противник может позволить себе роскошь — потратить на одного аж 7–8.

Вы только представьте, как это выглядит в реальности. Украинской армии сегодня помогают несколько десятков стран. Турция тоже к этому причастна. Они создали свою коалицию беспилотников. Поставляют без перерыва армады крылатых смертоносных машин на Украину. И не только их, а еще и средства радиоэлектронной борьбы (РЭБ), и прочие аксессуары и «плюшки».

Коллективный Запад дает деньги и на саму сборку дронов на территории противника. Это бесконечный поток, миллионы, и враг сегодня воюет практически одними дронами. 80–90% наших потерь — от беспилотников.

Украинцы их используют на полную катушку и в обороне, и в атаках. С помощью такой авиации они добрались до наших глубоких тылов и совершают диверсии на гражданской территории. Используя дроны и РЭБ, противник смог зайти в Курскую область. Потому что с помощью беспилотников в связке с РЭБ можно заблокировать любой район, где идет бой.

Но мы продолжаем не только держать позиции, но и двигаться вперед. Мы тоже не лыком шиты. Да, видим изобретательность противника в «малой авиации». Знаем и понимаем, что у него есть возможность проводить эксперименты с частотами. Это мы наблюдали, например, в районе Бахмута и Соледара. Дроны с такими штучками у противника — теперь обычное дело. Эти дроны прямо в полете за секунды способны менять частоту, если попадают в зону радиоэлектронных помех. Они продолжают двигаться и атаковать, приспосабливаясь к обстановке.

НАТО помогает ВСУ специализированными комплексами, которые способны частично глушить наши частоты связи и управления дронами. При этом украинские частоты продолжают функционировать.

Думаю, сегодня защита военных и гражданских территорий от атаки беспилотников — самая злободневная проблема. Она находится на контроле правительства, но до сих пор полностью не решена. Например, нашу Белгородскую область практически ежедневно атакуют сотни летающих машин смерти.

Вот такая сегодня философия войны. Да, у нас есть свои Кулибины на отдельных направлениях, у которых должны учиться все. У нас есть отличные разработки антидроновых комплексов. В одном из наших КБ не так давно сделали многофункциональный дрон-ретранслятор с возможностью быстрой смены частот.

У нас есть успехи. И противник это признает, но одновременно начинает искать «противоядие». Например, враг уже испытывает новый комплекс радиоэлектронной разведки на аэростатах. Он размещается километрах в 9–10 от линии боевого соприкосновения. Это не так далеко, но его можно обнаружить только с помощью оптической разведки. Это сложно. Но выполнимо, — мой собеседник замолчал, задумавшись.

— У вас есть семья?

— Есть. Успел жениться за полгода до ранения. Дочку ждем. Это уже точно. В Крыму квартиру хотим купить, уже присмотрели. От моря далеко, и маленькая она, ремонт нужен. На что хватило. Зато своя будет и в теплых краях.

— На фронт вернетесь?

— Даже не обсуждается. Обязательно. Ноги починю и вернусь. Я же на связи с ребятами. Можно сказать, в курсе всех свежих событий. Пока помогаю чем могу. Вот мы сейчас сидим и разговариваем, а в эти минут там мои товарищи по боевым делам. И я молю Бога, чтобы они выжили.

Но если им случится принять смерть, пусть она будет не напрасной. Лучше вам не знать, какой ценой иной раз даются «победные» преждевременные отчеты со стрелочками на схемах. А грамотные командиры в ряде случаев действуют вопреки инструкциям, чтобы решить проблему малой кровью. Это важно. Солдат идет выполнять задачу, надеясь, что несет пользу своей стране. И Рома ушел с надеждой…

Евгений лег на камни и закрыл глаза. Он был не здесь, не возле меня. Наверное, там, в маленьком блиндаже, где дрожала свеча, тряслись стены и сверху сыпались комья земли.

А море шелестело, висела огромная луна, где-то громыхала музыка, смеялись люди. Я собралась и пошла к выходу, не прощаясь и не оборачиваясь. В караоке у кофейни мужчина с седой бородкой, в майке медленно раскачивался и выводил под музыку «Любэ»: «Дай ему сил, чтобы он победил, чтоб вернулся домой и воцарил мир…» Он не попадал в такт, путал последовательность фраз из песни, а потом махнул рукой и заголосил, повторяя: «Чтоб вернулся домой… чтоб вернулся домой… дай ему сил».

* * *

До сих пор не понимаю, почему эта встреча под занавес отпуска стала для меня такой особенной и волнующей. Даже сейчас, вернувшись в обычную жизнь большого города, я часто возвращаюсь к ней мыслями. Я, наверное, никогда не смогу дотянуться и познать всю глубину этого человека, потому что не изведала в жизни того, что испытал он. Что испытали его боевые друзья. И я даже не знаю сегодня, что лучше…