Британский экс-премьер Борис Джонсон дал на днях  интервью ресурсу Free Press — одному из новостных проектов американской телекомпании CBS, продвигающей  взгляды  сугубо правые и консервативные.  В этом интервью он, как это часто бывает с ним в последнее время, дал отповедь клеветникам, которых в этот раз, надо отдать ему должное, назвал достаточно  точно. И это совсем  не про Москву. Но было в этом его выступлении и еще кое-что совсем новенькое. 

Фото: Phil Lewis/Keystone Press Agency/Global Look Press

Сначала о клеветниках.  «Европейские лидеры сказали, что мой визит в Киев (в 2022 году — авт.) стал причиной срыва переговоров. …  Они сказали, что я помешал всем планам, что сделал невозможным заключение мирного соглашения. Это полная и абсолютная чушь», — заявил Джонсон. Но сказал он это явно не потому, что хотел показать, что его позиция и убеждения с тех пор изменились. Там все интервью, похоже, в том духе, что Москва неизбежно проиграет — только поднажать-не сдаваться,  и победа будет за нами (Джонсоном и Зеленским). И никаких переговоров в том смысле, в котором они приемлемы для Москвы, у него в мыслях нет, как и не было. То есть, получается, против заключения мира он был, но ни во что не вмешивался. 

А вот и новое. «Я помню… один высокопоставленный представитель аппарата канцлера… заявил: «Знаете, если это произойдёт, не будет ли лучше, если это просто случится быстро, и украинцы проиграют, и всё закончится?», — вспомнил 2022 год экс-премьер. В принципе не один Борис Джонсон вспоминал те времена, есть же и например, Ангела Меркель, и из-за нее все уже привыкли думать, что к началу СВО уж Германия-то точно изо всех сил готовила победный реванш Киева. Неужели все дело только в том, что Меркель сменил Шольц? 

В общем, Джонсон внес новые яркие краски в картину того, как и почему Киев вдруг прекратил переговоры и пошел по пути, по которому и идет до сих пор. И это кажется очень интересным: немцы не против мира, Джонсон говорит, что тоже. Значит, остаются Макрон и Байден. Они?

О причинах, по которым экс-премьер выступил с уже дежурными опровержениями и свежими разоблачениями, мы спросили у политолога, первого вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина. 

— В Европе происходит какая-то общая коррекция оценок тех событий, или это что-то новое вызревает в мироощущении и памяти Бориса Джонсона?

-Ну, прежде всего, что касается периода — это уже Шольц…

-Я упоминаю Меркель как компетентного мемуариста, так сказать. Германия, по ее рассказам, едва ли не главный организатор подготовки Киева к будущим победам.  Но тут Джонсон припомнил вдруг про позицию ФРГ что-то новенькое…

-Это 2022 год, и у немцев, видимо, было ощущение совершеннейшей безнадёжности. По крайней мере, у их части. И, соответственно, из этого и  проистекала эта формулировка, что пускай «хотя бы побыстрее закончится». Это было ощущение безнадёжности, и Джонсон, видимо, это ощущение как раз и транслирует.

Но транслирует тоже не случайно: он как бы на этом фоне подчёркивает, что он-то был против. Он-то наоборот такой большой сторонник Украины. А Германия, если посмотреть на  контекст этого интервью, она, с его точки зрения, дала слабину, а он нет. Хотя я не уверен, что в Германии все разделяли ту точку зрения, такую алармистскую, что называется, о которой он говорит.

Эта история  реально  больше говорит о самом Джонсоне и том, что ему нужно.   Он же сейчас уже в отставке. В Британии, если политик уходит с поста премьер-министра, то он туда не возвращается. В всякое может быть, например, когда ушёл Кэмерон и вернулся на пост министра иностранных дел на неположительное время. Но, опять-таки — не на пост премьера.

И Джонсон тоже сейчас не рассматривается в качестве возможного кандидата на пост премьера. Поэтому это скорее уже воспоминания. А если мы говорим как бы про мемуары, то в них политик часто, так сказать, конструируют свой образ. Это такая самопрезентация. То есть то,  как он хотел бы выглядеть в глазах и современников, и особенно потомков. Вот Джонсон  здесь и подчёркивает свою уверенность, а для контраста приводит пример с человеком из администрации Шольца, который в этой схеме выглядит этаким паникёром, слабаком и так далее.  

Дело ведь еще и в том, что на самом деле премьерство Джонсона оказалось не очень удачным, так скажем. К нему была масса претензий, например, по поводу пандемии. И тот политический капитал, который он завоевал в связи с тем, что провёл «Брексит» (выход Британии из  ЕС — авт.), он достаточно быстро растерял. И он должен был уйти в отставку по требованию собственной партии. И здесь возникает вопрос, а что можно здесь вспоминать? А что кроме «Брексита»?  И вот здесь ему надо показать себя  в качестве такого сторонника Украины —на контрасте с некоторыми другими европейскими политиками.

Но при этом, когда его обвиняют в том, что именно он сорвал переговорный процесс в Стамбуле, он как бы переводит стрелки на Украину. Ну, что на самом деле это, мол, была тогда позиция Украины. А он перед этим сделал всё, чтобы помочь Украине. Вот так он хочет войти в историю. 

А если ты хочешь войти в историю, то, соответственно, ты должен, во-первых, рассказать что-то выходящее за рамки широко известного, чтобы обратить внимание. А во-вторых— показать себя сильным на фоне кого-то другого. Ну, в данной ситуации, на фоне континентальной Европы, от которой ушла Великобритания в результате «Брексита». Тут, кстати, Джонсон опосредовано ещё и подчёркивает: смотрите, от каких слабаков мы ушли.

-Может быть, это иллюзия, но он почему-то всё более и более яростно открещивается от роли человека, сорвавшего переговоры.

-Да, конечно.

-Но на фоне людей типа Кайи Каллас, которые с радостью даже чужие заслуги такого рода присвоили бы, он ведет себя странно.  Его всё время спрашивают, а он всё время, и всё более и более раздражённо произносит слово «чушь». И  что ему кажется таким уязвляющим в авторстве  этого, так сказать, выдающегося исторического достижения?

-Ну, достижение достижением, но в Европе сейчас многие задумываются о цене вопроса, в том числе и в Великобритании. Всё-таки она, хотя и вышла из ЕС, но она член Североатлантического блока, она союзник европейских стран. И там задают и будут задавать и дальше вопрос о том,  не был ли упущен шанс тогда в Стамбуле? Шанс договориться, шанс найти какой-то компромисс. А если был упущен, то кто виноват? Может быть, можно было бы прийти к какому-то соглашению? Вот эти вот вещи. И чем дальше, тем больше это будет обсуждаться, на самом деле, в том числе и политиками, и историками. 

А опять-таки Джонсон, насколько я понимаю, заинтересован в том, чтобы остаться в истории. Но остаться не как человек, который подтолкнул ситуацию к затяжке конфликта. Так  он так в истории оставаться бы не хотел. Потому что тема цены вопроса, тема рисков, тема угрозы масштабирования этого конфликта — для Европы всё это важно. В Европе всё это обсуждается и будет обсуждаться и дальше, в том числе и после окончания этого конфликта. И  Джонсон здесь подчёркивает, что нет, это не его здесь ответственность.

Он — сторонник Украины, твёрдый и последовательный, в отличие от некоторых, на которых он буквально пальцем показывает. То есть на Германию. И при этом он не хочет брать на себя ответственность за цену вопроса — это уже сама Украина. И уже пальцем  указывает на неё. Здесь, опять-таки, вопрос как человек хочет представить себя в глазах современников и потомков, какой образ хочет сформировать. И он сейчас занимается как раз формированием этого образа, максимально благоприятного для себя. Я вот не припоминаю случая, чтобы человек, который писал воспоминания, либо готовился к этому и конструировал свой образ, говорил  о себе плохое. Могут быть выделены какие-то отдельные погрешности и так далее, но не более того. 

Но дело в том, что и вне темы образов, в Европе и дальше будут задавать вопросы относительно Стамбула. Причём не избиратели — для Бориса Джонсона это уже неактуально, а эксперты, медиа. Последние это и сейчас делают часто, и он им, как вы говорите, всё более раздражённо отвечает.  Здесь ведь есть прецедент, есть Тони Блэр — один из наиболее успешных лейбористских премьеров за всю историю Лейбористской партии. У него был Ирак, и ему до сих пор задают вопросы по поводу того, почему Великобритания втянулась в войну с Ираком, погибли британцы. А потом выяснилось, что не было у Саддама Хусейна того самого оружия массового поражения и так далее. И Блэру это очень серьёзно отравило его, на самом деле, очень успешное премьерство. Это не забыто и не забудется, ему в своей партии задают вопросы. И Борис Джонсон понимает, что и к нему будут вопросы, и главное, вот если брать там вопросы внешней политики, то для его сторонников «Брексит» — это хорошо, так что здесь у него позиции уверенные. А тема Украины  для него двойственна. Вот там он может и самоутвердиться в мемуарах, но есть  там и уязвимость. Была ли упущена возможность, компромисс? Если был, то кто отвечает за это? 

И Джонсон не хочет, понятно, брать на себя ответственность, потому что это не вписывается в образ успешного политика.  Если вдруг окажется, что именно он убедил, именно он уговорил, и  именно он здесь крайний  —можно было бы о чём-то договориться и так далее — тогда встанет вопрос, кто отвечает за последствия, которые мы видим до сих пор,  и которые, на самом деле, будут и после окончания конфликта. То есть это решение имеет долгосрочный характер, в том числе для отношений между Европой и Россией и для глобальной безопасности.

И Джонсон не хочет отвечать за это.