Явные знаки того, что страны — доноры Европейского союза недовольны политикой, которую ведут от их имени и якобы исключительно в их интересах структуры ЕС, привлекают внимание в последнее время как-то уж слишком часто. Те, кто чувствует в себе силу, все чаще кооперируются и поступают по-своему, избегая участия Брюсселя, либо довольно жестко склоняют Европейскую комиссию — правительство ЕС — к нужным для себя решениям. Особенно ярко это проявляется в последние месяцы в сфере внешних международных связей, хотя и обсуждение семилетнего бюджета содружества дает тому примеры не менее яркие. Жесткое противоборство по главным вопросам, похоже, переходит в постоянный режим.

Фото: Ansgar Haase/dpa/Global Look Press

Раздражение и противоречия отразились в понятном жесте — продвижении реформы внешнеполитической службы ЕС, похожей на ее ликвидацию. Понятно, что эта реформа, предложенная Парижем и Берлином, не была комплиментом Урсуле фон дер Ляйен — вызванные ею скандалы во внешнеполитической сфере были гораздо более серьезными, чем курьезы, связанные с деятельностью главы дипломатии Евросоюза Кайи Каллас.

Попытки Еврокомиссии навязывать европейским столицам свое представление о том, что им нужно, а что нет, и кто главнее, кроме прочего порождают неразбериху, которая, как показывает опыт, способна серьезно затруднить, а то и исключить необходимые рациональные решения в сферах, связанных с политикой, в том числе касающейся вопросов войны и мира.

О том, можно ли происходящее называть кризисом институтов ЕС и когда он может миновать, «МК» спросил у политолога, первого вице-президента Центра политических технологий Алексея Макаркина.

— Можно ли говорить о каком-то обострении кризиса в отношениях между Брюсселем и странами ЕС?

— Когда формировались институты Евросоюза, популярно было представление о том, что «холодная война» не просто закончилась, но и в сколь-нибудь обозримом будущем не возобновится.

Но сейчас ситуация изменилась. Хотя, если мы вспомним, то формировалось все как некий компромисс — это было изначально компромиссное решение. На таком еврооптимизме выросла идея принять европейскую Конституцию. Там с президентом Евросоюза ее составляли, имея в виду, что это будет фактически такой путь к Соединенным Штатам Европы, где есть президент, министр иностранных дел, кстати, полноценный.

И Конституция была провалена — провели референдумы, во Франции и Нидерландах проголосовали против. Но если кто-то голосует против — там же принцип единогласия, — то целый ряд референдумов в других странах просто не стали проводить. Результат был бы, наверное, похожим. И тогда пошли на некий компромисс. То есть вместо Конституции появился Лиссабонский договор, где нет президента ЕС, но есть председатель Еврокомиссии, который и раньше был. К нему добавился председатель Европейского совета, а вместо министра иностранных дел появилась довольно расплывчатая должность представителя по внешним действиям. Это не министр, а как бы представитель. Это был такой компромисс: надо было сохранить лицо, когда Конституцию провалили. И в результате появились должности, которые не наделены соответствующими полномочиями. Которые замещаются на основе политических компромиссов между разными странами. Причем формально каждая страна равна, и, в принципе, у нее есть право вето. Помните, как с Орбаном боролись, когда он накладывал вето на переговоры с Украиной?

А с другой стороны, есть некая реальность, что есть крупнейшие страны Евросоюза, которые хотят вести самостоятельную внешнюю политику. Из них были две страны — постоянные члены Совета Безопасности. Сейчас одна, но были две — Великобритания и Франция.

И на самом деле эта система как-то жила еще по трем, наверное, причинам. Первая причина была та, что не было такого прямого и полного разрыва отношений с Россией. Даже в 2014 году все равно были переговоры, приезжали делегации. То есть не было ощущения, что это новая «холодная война» в полном масштабе. Полный разрыв — это 2022 год.

Второй момент: несмотря на то что был уже первый срок президентства Трампа, но на первом сроке его сдерживали, там были и Помпео, и Мэтьюз, и другие. Они ему не давали как-то развернуться, самовыразиться. То есть тогда союз Соединенных Штатов и Европы был аксиомой. Хотя был вопрос, как Америке переложить часть ответственности на Европу, — этим занимались все президенты, начиная с Джорджа Буша-младшего, в той или иной степени. Сейчас это уже не аксиома, а теорема, как минимум требующая доказательств. И доказательства могут быть ошибочными, как известно.

Третье — какой-то момент паллиатива, можно сказать. Фактически в течение долгого времени главой Европы была Ангела Меркель. Во Франции Николя Саркози, так сказать, как-то конкурировал с ней, но потом проиграл выборы — оказался президентом одного срока, Олланд — тоже президент одного срока. Макрон только начинал, и, когда он пришел в 2017 году, у него не было опыта во внешней политике. И в общем, Ангела Меркель, по сути, она всех затмевала. То есть кто там глава Еврокомиссии, кто председатель Евросовета и кто представитель по внешней политике, это было вторично. Она вершила дела Европы, это воспринимали как символ стабильности, но потом ее стали критиковать, как это часто бывает. Но это было, такой феномен был.

Что мы видим сейчас? Сейчас замены нет. Макрон уходит, и кто там во Франции? Если это будет Ле Пен, то это переосмысление всей конструкции, концепции Объединенной Европы — это уже будет, так сказать, «Европа отечеств», если угодно. И возможно упразднение поста представителя по внешней политике.

Мерц? Давайте смотреть на его рейтинг. Он сейчас решает в первую очередь все-таки внутриполитические проблемы. Там их много. Выборы там не очень скоро, но уже в его собственной партии смотрят, так сказать, может, повторить британский вариант? Когда заменили премьера (Кира Стармера. — Авт.) в разгар первого срока. Там рейтинг вырос, может, и здесь попробовать?

То есть Англия ушла. И, соответственно, замены Меркель нет. И во-первых, разрыв с Россией, во-вторых, впервые со времен плана Маршалла под вопросом оказались союзнические отношения США и Европы. Конечно, европейцы ждут 2028 года — может быть, в США на пост президента придет демократ и будет лучше.

Но даже если придет демократ, это вполне возможно, то он тоже будет эти отношения как-то переосмысливать. Не так радикально, как Трамп, конечно, — не будет постоянно держать всех в состоянии сильнейшего стресса, нападать на Гренландию, но все равно осадок после Трампа-то останется. И в любом случае Соединенные Штаты, скорее всего, будут использовать этот трампистский опыт, и даже антитрампистский президент тоже — чтобы снять с себя часть ответственности за положение в мире и переложить ее на Европу.

А в Европе кто-то к этому готов, а кто-то нет. Кто-то впереди идет, а кто-то хочет закрыть глаза и оказаться в эпохе подписания Лиссабонского договора. Но такого, конечно, не может быть, хотя у всех есть свои мечты.

То есть появления какой-то такой неформальной фигуры, которая бы рулила, как бы не предвидится. И даже перспектив таких нет. Потому что, например, варианты Франции, если это будет Ле Пен, то это сложные отношения с Германией, с Мерцем или с тем, кто его сменит. Там все будет непросто — это совершенно разные подходы к Европе, разные понимания. А если будет кто-то другой, то ему надо еще привыкать, входить, так сказать, в круг обязанностей. И это не будет такая сильная фигура. Это то же самое, как Макрону приходилось как-то осваиваться.

Поэтому в обозримом будущем не будет новой Ангелы Меркель. Для кого-то это хорошо, для кого-то плохо, но это реальность. И поэтому сейчас такая подвешенная ситуация с этими институциями, которые формировались совершенно в другой обстановке, в обстановке еврооптимизма. Ну, наверное, их будут как-то реорганизовывать. Пока, я думаю, возьмут небольшую паузу — до французских выборов. Там второй тур — май. А дальше будут уже переговариваться с учетом результатов этих выборов.

И дальше сейчас в Европе особо не заглядывают.

— Тот же Макрон вместе с Мерцем и группой сочувствующих затеяли месяца два-три назад реформу внешнеполитического направления в Еврокомиссии. Каллас сокрушалась, что ее упраздняют. Но много ли это исправит в их сегодняшней ситуации? Там ведь еще и фон дер Ляйен, которая хочет все решать за всех сама…

— Ну, фон дер Ляйен не знаю, будет ли на следующем сроке, и это же ограничено по времени. Там выборы следующие в 2029 году. Поэтому позиции фон дер Ляйен могут быть здесь серьезно ослаблены. А с другой стороны, дуэт Макрона и Мерца, если бы у обоих был запас прочности, мог бы не просто предложить какую-то большую реальную реформу, но ее и реализовать. Но ни у того, ни у другого такого запаса нет. И как они будут осуществлять реформу, которая, кстати, требует консенсуса?

— Эта, так сказать, картина заставляет думать…

— Кризисная картина, кризисная.

— Она, с одной стороны, кризисная, безусловно. А с другой стороны, этот внешнеполитический аппарат брюссельский способен что-то адекватное предпринимать?

— На сегодняшний момент нет, потому что если кто в лес, кто по дрова — они не могут ничего координировать. И нет полномочий проводить собственную внешнюю политику — у них нет же министра иностранных дел, ведь общеевропейскую Конституцию-то провалили. Это сейчас не министр, а представитель, плюс есть еще и европейский комиссар по внешней политике. То есть там такая сложная бюрократическая конструкция, которая не предназначена для кризисного реагирования.

Она вот такая компромиссная, сложная, придуманная совершенно в другой ситуации, когда, с одной стороны, был еврооптимизм, а с другой стороны, провалили европейскую Конституцию. И сейчас конкретные игроки уже исходят из своего понимания должного. Кто-то сближается с Америкой, кто-то разговаривает с Россией напрямую, кто-то пытается придумать реформы. То есть сейчас вот такая вот ситуация — разброд, кризис. Кризис, связанный с теми тремя проблемами, о которых я сказал.

Кризис есть. И выйти из него в обозримом будущем, на мой взгляд, невозможно. Обозримое будущее на сегодняшний день — это ближайшие месяцы, за такое время из кризисов не выходят. К тому же из таких масштабных. И дальше будут смотреть — там выборы во Франции, потом выборы в Соединенных Штатах, потом в Европарламент. И посмотрим, что у Евросоюза с Россией будет в отношениях. Факторы, о которых было сказано, будут работать, и выходить из этого кризиса придется довольно долго.

— В этой связи еще довольно странно выглядят затеи по поводу выбора единого представителя для переговоров с Россией, обещания Мерца затормозить семилетний бюджет ЕС по любой причине…

— Тут есть еще одна проблема. Это большая тема очень. Есть избиратели, которые, во-первых, хотят, чтобы кто-то с Россией разговаривал. Сказать, что они настроены сколько-нибудь пророссийски, это было бы неправильно. Но есть запрос на то, чтобы вести переговоры. И есть страхи большой эскалации, усиления этого противостояния. Как далеко оно зайдет, никто не понимает.

Второй момент — это то, что у избирателей весьма критичное отношение к европейской бюрократии. Это проявляется во Франции, это проявляется в Германии — через голосование за «АдГ». И Мерц тоже это учитывает, показывает, что он в данном случае не политик Евросоюза в первую очередь, а немецкий политик. Потому что иначе избиратели не поймут.

Политики, которые находятся в Брюсселе, как раз в большей степени оторваны от избирателей. Так называемая евробюрократия живет своей жизнью. И это вызывает отторжение у избирателей, которые хотят каких-то перемен. Каких перемен конкретно? Какого-то консенсуса здесь нет. Что делать? Радикалы говорят, выходить вообще из зоны евро и возвращаться к национальной валюте. Более умеренные говорят, что надо реформировать.

Так что избиратели здесь тоже фактор, и политики оглядываются на них в своих странах. Иначе, если Мерц не будет проявлять такой активности и не будет подчеркивать, что он в данном случае отстаивает именно немецкий интерес, то у него «АдГ» повторит путь Ле Пен.

Так что обратной стороной триумфа Ангелы Меркель как неформальной главы Европы явилась миграция избирателей Христианско-демократического союза, правого крыла этих избирателей, к «АдГ». То есть у Меркель был европейский триумф, но избиратель от нее уходил. В том числе считая, что она слишком много внимания уделяет Европе, слишком много уступает по поводу беженцев, атомной энергетики и так далее. И этот уход пока Мерцу остановить не удалось.