Поджаристый золотого оттенка кукурузный Чипс выпал из упаковки на асфальт.
Фото: Алексей Меринов
Будь он баксом, или рублем (или монеткой пусть даже мелкого достоинства), или в самом деле золотым, его бы подобрали, отряхнули и положили в кошелек, карман, а то и за щеку. Может, и отряхивать бы не стали. Но достаточно и того, что чипсовый ломтик, перестав быть закуской, съедобным изделием, оказался вне обоймы себе подобных. Редкая, неординарная, завидная судьба — вылущиться из массы, обрести индивидуальную стезю, существовать по непредписанным правилам, в условиях и координатах, отличных от узких поведенческих рамок своих собратьев.
Окружавшая непонятная жизнь восхищала и тревожила, таила бездну опасностей. Сновали самокатные и велосипедные колеса, шаркали подметки, цокали каблучки. Наблюдать ее, однако, интереснее, чем быть проглоченным в общей неразберихе, перемолотым жерновами кариесных зубов!
Порыв ветра подвинул его… Прокатил на халяву! Еще миллиметр промоушена! Определенно, более чем выигрышная и успешная добрая планида, она, надо полагать, не случайно окормила дармовым путешествием! Если и дальше подфартит (приземлившись, не повредился и не раскрошился!) и останется целехоньким — приобщится к беспредельности распахнувшихся неодноформатных измерений! Прочная, не тяжелая стать позволяет уверенно серфинговать, скользить на боку. Что ни говори, выпекальщики, поджариватели — асы кулинарного искусства, расстарались, вложили в его консистенцию и экстерьер все свое мастерство, изготовили высококачественно!
«Да, если назначено быть личностью, то пристало торить самостоятельный, независимый путь! — размышлял Чипс. — Невелика заслуга и сомнительна радость быть неразличимо невыразительным, надо проявлять смекалку, изобретательность, маневрировать, использовать тело на манер паруса… Коль удастся повернуться на ребро и поймать атмосферную волну, взмою воздушным змеем…»
Вплотную к нему прошуршал окантованный резиной овал. Велобайк? «Ишь, разъездились! По тротуарам! Мало им мостовых! Призвать к порядку! Должны соблюдать правила дорожного движения!»
Друг за дружкой промчали два самоката.
«Сердце замирает от хамского беспредела!»
Подлетел голубь и занес гильотинный клюв… Хищная тварь! Но был вспугнут пешеходом. Сплошные стрессы!
Подпорхнули воробышки, принялись щипать, но, скорее, щекотали и отпрыгивали: мешали люди.
События развивались в нужном русле и в соответствии с разумной логикой: «Слабых надо защищать, лежачих не бьют!» Чипс барахтался, уворачивался от возникавших угроз. А они подстерегали со всех флангов. Учился ползать. Ощущал: крепнет уверенность, бытие обретает смысл. Этот смысл — борьба.
Он добрался до кромки бордюрного камня и замер. Страшно прыгать: вдруг не повторит стартового парашютного мягкого маневра, эффекта осеннего листа… Но — сиганул… И опять триумфально! Риск оправдан, всегда оправдан! Хотя при ударе о шершавое коробившееся покрытие ушибся и потерял отколовшийся крохотный кусочек драгоценной плоти. Возможно, воробьи виноваты, нанесли урон, проложили трещинки.
В укромной ложбине стыка бордюрного камня и мостовой сквозняк не беспокоил, это безусловный плюс нового местонахождения: не открытая ветрам и обозрению птиц площадка… Но вблизи грохотали уже не каблучки, а огромные жародышащие машины, это минус. Что ж, надо приспосабливаться и стратегически выбирать дальнейшие варианты поведения. Чипс старался не заглядывать слишком далеко. И не придавал значения тому, что низко, очень низко пал, скатился до уровня сточной решетки, номинально опустился сравнительно с прежним положением, к тому же испачкался, замарался дорожным прахом. Он еще воспарит… Отлежится, воспользуется обстоятельствами, поймает нерв удачи и, сохранив первозданную соблазнительную внешность, аппетитный пригожий вид, переломит временный затор. Если суровые реалии не переломят его. Преодолеет трудности. Не напрасно он прокален в адской печи. Благодаря испытаниям стал тверже и неподатливее к внешним воздействиям. Неуступчивее.
Тяжело ухая, прополз мусоровоз. И прогудела поливальная машина. В которой, к счастью, кончилась вода. Иначе бы смыло, унесло, превратило в кашу, квашню. Провидение по-прежнему ворожило.
Вихрем пронесся черный, как уголь, как некоторые обуглившиеся в печи его сородичи, лимузин и отбросил (вознес!) на зеленеющий неподалеку от магистрали газон. Вот она, волшебная магия благорасположения! Безопасность на отшибе! Нега! Нирвана!
Чипс прильнул к молоденькой Травинке и с наслаждением вдохнул ее свежий запах. Можно позволить передышку. Он вспомнил себя зернышком в початке, гревшемся на солнце и шелестевшем руками-листочками средь других кукурузных стеблей на огромном несуетливом поле. Ощутил себя в родной стихии.
Он опять полнился энергией. И не без удовольствия делился ею с Травинкой, которую прикрыл собой от пыли, гари и летнего пекла. Ей передалась частичка его силы. Когда по газону начала елозить косилка, Травинка не согнулась и не склонила голову. Чипс уже не мог защитить ее, под лучами полуденного светила и зарядившими дождями он сморщился, расползся. Однако успел внушить Травинке боевитость и тягу к независимости. Ее кромсали, секли, она упрямо и горделиво наперекор не подчинялась.
В ней появилась золотистость. Не желтушная немощь, а драгоценная зрелая золотоносность.
Шило и Мешок
— Утаи меня! — просило Шило.
— Каждый занимается своей работой, — отвечал Мешок. — Ты прятками, я — доносительством.
Объем и плоскость
По соседству с Иконой на приколоченной к стене фанерной полочке стояла расписная Матрешка и недоумевала:
— Тебе больше внимания, чем мне. Почему? Я ли не цветастее, фигуристее, объемнее? И наполнена под завязку, содержания хоть отбавляй.
Вдруг ее осенило:
— Это потому, что обращаются к твоему плоскому лику такие же плоские, не умеющие ценить многомерность примитивы!
Амвон и Алтарь
Амвон начал с комплимента:
— Ты — непревзойденный в художественном отношении! Празднично цветистый, волшебно красочный, многоликий… И в то же время возвышенно-строгий, навеваешь философскую печаль…
Алтарь безмолвствовал.
— Вообще-то на приветствие принято отвечать приветствием, — наставительно заметил Амвон. — Но я тебя понимаю. В смысле твоей глубокой погруженности в возвышенные размышления, из которых не хочется откликаться на внешние раздражители. Даже если сигналы исходят от равного интеллекта. Ну, а каково твое мнение обо мне?
Ответом было молчание.
Поразмыслив, Амвон продолжил:
— Собственно, не столь важны для меня твои соображения. Я о себе прекрасно осведомлен. О своих безусловных умственных достоинствах. И внешних эффектных данных. Над моим экстерьером трудились лучшие мастера деревообработки. Выточили из ценных пород гладкие панели, украсили затейливой резьбой. А о твоих создателях тебе что-нибудь известно?
Алтарь пребывал в беззвучии.
— Это, в конце концов, невежливо! — возмутился Амвон. — Тебя спрашивают, проявляют интерес к твоему прошлому, почему не считаешь нужным откликаться? Неужто мнишь, что лучше и значимее? Бьюсь об заклад, история твоего появления бледнее, чем моя!
Алтарь не проявил готовности дискутировать.
Амвон вскипел:
— Надменность и высокомерие — вот твоя суть! А с чего самомнение? С чего занесся? Судя по всему, изъясняться толком не умеешь. В отличие от меня. Уж что-что, а ораторское искусство — мой конек. Могу завернуть такую речугу… Толкнуть такой спич… На этом поприще я король! И не таю своих плюсов. Демонстрирую во всей полноте. Если боишься состязаться и опростоволоситься, извиняю. Могу дать урок риторики… Научу тарабанить и речитативить безостановочно!
Алтарь остался невозмутимо нем.
— А вот это уже хамеж! — распрягся Амвон. — Тебе предлагают помощь, ты воротишь рожу. Причем многоликую. Причем заметно потрепанную и обветшавшую. Не мешает подмакияжиться. Подреставрироваться, прежде чем строить из себя неземную святость. Если мнишь себя экстраординарным, разочарую: нет на тебе завитков, полировки, изображения нанесены небрежно на подточенную жучком древесину. Вот-вот рухнет твоя ложно несокрушимая стать. Да и пусть рухнет — туда и дорога. Ты не очень-то востребован. То, что собою являешь и пытаешься внушить, по сути антинаучно, в отличие от моих всегда доказательных, ярких и логически безупречных выступлений, ты нагнетаешь опиум и дурман, да еще выкаблучиваешься, а я даю необходимые разъяснительные комментарии, чтобы ты своим молчанием не сбивал с толку, не ввел доверчивых остолопов в заблуждение, лучше тебе и впрямь помалкивать, а не дезориентировать тех, которые жаждут молиться! Они лоб расшибут, желая услышать словечко истины, но ты высокомерно их игнорируешь, а мои проникнутые любовью всегда искренние от сердца идущие проповеди постоянно к всеобщим услугам, причем в неограниченном количестве и объеме, без моих указаний замороченные тобой и твоей надменностью простачки шагу правильно не сделают!
Алтарь молчал. И было в его молчании нечто, заставившее Амвон прервать монолог и вслушаться в тишину.