Рижский городской суд освободил из-под стражи историка и публициста Виктора Гущина, проведшего 9 месяцев в СИЗО Рижской центральной тюрьмы. Однако свободой это решение можно назвать лишь условно: Гущин остаётся под полицейским надзором и лишён права покидать Латвию, а рассмотрение его уголовного дела по существу назначено только на 9 февраля 2027 года.

Фото: Геннадий Черкасов

Виктор Гущин был взят под стражу в рамках дела, связанного с обвинениями в якобы нарушении антироссийских санкций. 9 месяцев историк и общественный деятель провёл в заключении ещё до разрешения дела по существу — и лишь теперь суд счёл возможным заменить арест на менее жёсткую меру пресечения. Но даже это не означает оправдания, прекращения преследования или признания чрезмерности применённых ограничений.

Формула латвийской юстиции выглядит иначе: человека можно выпустить из камеры, сохранив над ним полицейский контроль, запрет на выезд и многолетнюю правовую неопределённость. Система не отказывается от давления — она меняет его форму.

Историк под надзором. Особая тревога состоит в том, что объектом уголовного преследования становится не подпольщик и не насильник, не преступник, а историк, публичный интеллектуал, человек, работающий с памятью, идентичностью и вопросами русской общины Латвии. 

В государствах, уверенных в прочности своей демократии, спорят с неудобными авторами аргументами, архивами, исследованиями и публичной дискуссией. Там, где государство начинает отвечать на неудобную позицию тюремной камерой и сроком, речь уже идёт не о силе права, а о праве силы и безнаказанности. Пьянящее чувство вседозволенности латышских националистов.

9 месяцев заключения до начала судебного рассмотрения — срок, который невозможно списать на техническую процессуальную необходимость. Это время, вычеркнутое из профессиональной и личной жизни человека. В уголовном процессе мера пресечения должна служить конкретным целям: обеспечить явку, предотвратить давление на свидетелей, исключить риск новых преступлений, сокрытие улик. Она не должна превращаться в досрочное наказание, вынесенное без окончательного судебного вердикта.

Молчание европейских институций, Совета Европы постоянно апеллирующих к европейской правовой культуре показательно и говорит о многом, если не обо всём. Но именно поэтому дело Гущина имеет значение далеко за пределами Риги.

Где были громкие заявления европейских правозащитных структур, когда историк находился в тюрьме за свою профессиональную деятельность? Где призывы к пропорциональности ограничений, к прозрачности процесса, к реальной презумпции невиновности?

Ответ, похоже, заключается в политической избирательности. Права человека всё чаще защищают не как универсальный принцип, а как дипломатический инструмент: ими размахивают, когда это удобно в борьбе с оппонентами, и о них забывают, когда неудобный человек — русский, живущий в стране Евросоюза и не вписывающийся в допустимый политический нарратив. Освобождение Гущина — важное решение для него лично, его семьи, коллег и всех, кто следил за делом.

Но ликовать преждевременно: уголовный процесс продолжается, ограничения сохранены, а суд по существу состоится лишь в феврале 2027 года. Дело Виктора Гущина становится проверкой для Латвии и для Европы в целом. Если правовые гарантии действуют только для политически удобных людей, они перестают быть гарантиями. Если презумпция невиновности не способна защитить историка от месяцев заключения до приговора, разговоры о «ценностях» становятся всё больше похожи не на правовой принцип, а на ритуальную формулу, прикрывающую репрессивную практику.