Этой осенью в России началось широкое внедрение цифрового рубля — абсолютно экзотической для населения формы национальной валюты. При этом люди в основной своей массе отнеслись к событию индифферентно. Но в настроениях отчетливо присутствует обеспокоенность, связанная с фискальной политикой государства и разного рода бытовыми мифами.

Фото: Алексей Меринов

В частности, в обществе витает опасение, что всех скопом загонят за железобетонный периметр системы цифрового рубля, что впредь только им будут выплачивать пенсии, пособия и даже зарплаты. И что конечной целью властей является установление тотального контроля за финансовыми операциями, осуществляемыми на уровне каждого отдельного налогоплательщика. Прояснить для читателей «МК» ситуацию с безопасностью цифрового рубля, а также ряд ключевых тактико-технических особенностей нововведения мы попросили председателя комиссии по безопасности финансовых рынков Совета ТПП России Тимура Аитова.

Элемент архитектуры

— Зачем государству понадобился цифровой рубль? Какую основную задачу он реально решает?

— Инфраструктурную. Чтобы понять ее масштаб, нужно вернуться в 2022 год. До этого момента российская финансовая система была глубоко интегрирована в глобальную — корсчета, SWIFT, клиринг. Все работало десятилетиями и казалось незыблемым. Но зависимость от внешних алгоритмов оказалась структурной уязвимостью. И в 2022 году она реализовалась: на волне западных санкций крупнейшие банки страны отключили от SWIFT, корсчета заблокировали, расчеты в долларах и евро стали технически невозможны. Да, на полную катушку заработала Система передачи финансовых сообщений Банка России (СПФС). Но это не платежная система и не клиринг, а канал доставки данных о платежах. Сами расчеты по-прежнему требуют корсчетов между банками.

Цифровой рубль — следующий шаг, и он принципиально иной. Его ключевое отличие от обычного безнала лежит в архитектуре: это запись на счете цифрового рубля на платформе ЦБ. Банк выполняет только роль интерфейса, эмиссия и учет централизуются. Расчеты внутри цифрового рубля не проходят через внешние клиринговые системы. Но не стоит переоценивать значение нововведения. Можно построить контур, технически неуязвимый для отключения от SWIFT, но это не отменит санкций, не откроет замороженные резервы, не снимет ограничения на экспорт технологий.

— С высоких трибун нам говорят, что цифровой рубль — это просто еще один способ оплаты наряду с наличным и безналичным. Вы согласны?

— Нет, и считаю это опасным упрощением. Под тезисом «еще один способ оплаты» обычно имеют в виду что-то вроде Системы быстрых платежей (СБП). Да, удобно, быстро, но принципиально это все та же банковская система, только работающая с другой скоростью. Цифровой рубль устроен иначе. Это не надстройка над банками. Это отдельный контур, где эмиссия и учет сосредоточены на платформе ЦБ, а банк выполняет только роль интерфейса. Разница огромная. В классической банковской системе технические данные об операциях — побочный продукт. Они разбросаны по банкам и платежным системам, хранятся ограниченное время, часто неструктурированы.

В цифровом рубле эти данные фиксируются как атрибут операции. Они изначально структурированы, представлены в едином контуре. Из побочного продукта они превращаются в элемент архитектуры. Система, которая видит свои операции полностью, устойчивее той, которая видит их фрагментарно. Это не слежка, как многие считают, это — управление. Слежка — когда данные собирают ради сбора. Управление — когда они встроены в архитектуру и работают на устойчивость системы.

«Человек не мошенник, но его используют»

— На днях появилась новость: с 1 июля 2027 года ФНС сможет запрашивать IP-адреса, данные устройств, идентификаторы сим-карт по цифровому рублю. Заголовки в СМИ пошли один другого громче: «ФНС получит доступ к кошелькам», «Слежка за цифровым рублем узаконена», «Государство увидит каждый ваш платеж». Опасения оправданны?

— Паника — плохое подспорье в любой теме, а в финансовой особенно. Давайте посмотрим на саму формулировку. Там сказано: «сможет запрашивать». И вот в этом «сможет» — суть. Это право, а не механизм. Между правом и работающей процедурой лежит огромный объем работы, которого пока нет: регламенты, сроки хранения, перечень операторов, порядок обжалования, ответственность за утечки. Все это необходимо формализовать. И если не успеть к 2027 году — или сделать на скорую руку, — получится худшее из возможных: право без механизма. Когда у ведомства есть право, но нет процедуры, это создает неопределенность для всех — и для бизнеса, и для граждан, и для самих банков.

— Но что технически меняется для рядового пользователя с внедрением цифрового рубля?

— Технически — три вещи, и все три важны. Первое: технические атрибуты операции становятся доступными для запроса. IP-адрес (уникальный адрес устройства в сети. — «МК»), идентификатор устройства, данные сим-карты — все это превращается из служебной информации в объект, который можно официально запросить. Второе: появляется единая точка данных. Раньше, чтобы собрать картину по одному человеку, нужно было обходить десятки банков, писать запросы, ждать ответов. Теперь это делается централизованно через платформу. И третье: возникает возможность связывать операции через устройства. Если два кошелька использовались с одного гаджета, это становится видно. Но здесь есть важный нюанс: IP-адрес клиента видит банк, а не платформа Банка России. Платформа видит только IP банка-посредника. Чтобы ФНС получила данные конечного пользователя, банк должен передать их на платформу. Без этого вся конструкция не работает.

— То есть банк — ключевое звено?

— Именно. И вот здесь начинается самое интересное. Не в технике, а в том, кто и как будет регламентировать эту передачу. Потому что если банк передает данные по запросу ФНС — это одна история. Если банк обязан передавать их постоянно, в автоматическом режиме, — совсем другая. И пока мы не увидим регламент, мы не поймем, в каком мире живем.

— Можно конкретный пример, где эта самая привязка к устройству реально работает и приносит пользу — не государству, а обычному человеку или бизнесу?

— Возьмем дропперство — это самая частая история последних двух лет. Человек предоставил свой электронный кошелек для транзита чужих денег. Может, даже не знал, для чего. Ему сказали: «Дай карту на пару дней, заплатим». И он дал. А через его кошелек пошли средства, связанные с чем-то незаконным. Для государства он теперь фигурант уголовного дела, а для банка — подозрительный клиент. А он просто хотел подзаработать. Привязка к устройству и сим-карте в этой ситуации показывает: операциями управляет не владелец, а третье лицо. Это защита и инфраструктуры, и самого человека. Он ведь не мошенник, но его используют.

Или другой пример — дробление бизнеса. Предприниматель регистрирует несколько ИП, чтобы остаться на спецрежиме, платить меньше налогов. Формально перед нами разные лица, разные счета, разные кошельки. Юридически — все чисто. Но если операции идут с одного устройства, цифровой отпечаток выдает связь. Раньше такие связи приходилось собирать через допросы, встречные проверки, выемки документов. Это месяцы работы, огромные ресурсы. Теперь они будут видны автоматически — не как доказательство, а как сигнал. Это не про то, что государство хочет кого-то поймать. Это про то, что система видит аномалии и реагирует быстрее.

Генератор ложных срабатываний

— Но ведь здесь есть и обратная сторона. Мы ведь понимаем, что за одним IP может стоять целый офис или семья. Насколько эти данные вообще надежны как доказательство? И где грань между сигналом для проверки и обвинением?

— Конечно, совпадение IP или идентификатора — это сигнал для проверки, но не доказательство. Действительно, IP-адрес бывает динамическим, то есть меняется при каждом подключении. Один идентификатор может использоваться несколькими людьми на одном устройстве — в семье, на общем компьютере. Поэтому вывод должен делаться по совокупности данных, а не по одному признаку. Если система этого не понимает, она превращается в генератор ложных срабатываний.

— И в чем это выражается на практике?

— Я сам через это прошел, и очень наглядно. Перевел коллеге 25 тысяч рублей по СБП — прошло нормально. Делаю второй перевод, 35 тысяч, тому же получателю — блокировка. Причем не только перевода, а всего доступа к приложению. Не могу зайти ни по логину, ни по карте, ни по телефону. Приехал в офис с паспортом. Сотрудники разводят руками: карту надо перевыпустить, по-другому никак. Перевыпустил, прямо у них на глазах пробую перевести те же 35 тысяч — снова блок. И сотрудники заранее предупредили, что гарантий никаких: система решает сама, они повлиять не могут.

— Вы — председатель комиссии по финансовой безопасности ТПП, и вас система не отличила от мошенника?

— Ирония именно в этом. Я эти темы разъясняю годами, ссылался на собственные публикации, в том числе в «МК». Не помогло. Антифрод-молот построили, а мы для него — гвоздики. Система не отличает реального злоумышленника от клиента, который сидит в отделении с паспортом и новой картой. Кол-центр в это время зачитывает лекцию про фальшивых сотрудников спецслужб. Условная девушка «Светлана» — без фамилии и табельного номера — говорит шаблонно, без энтузиазма. Она просто не может поддержать разговор на профессиональном уровне.

— Такое происходит только в России или это общемировой тренд?

— Общемировой. У нас часто подают такие новации как нечто беспрецедентное, чуть ли не изобретение последних лет. На самом деле никакого уникального контроля мы не изобретаем. FATF — международная группа разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег — в июне 2025 года пересмотрел Рекомендацию 16, так называемое Travel Rule. Теперь для трансграничных переводов выше 1000 долларов или евро требуется стандартизированный набор данных: имя, адрес, дата рождения отправителя и получателя. Изменения должны вступить в силу к концу 2030 года.

По данным FATF, к середине 2026 года законодательство о Travel Rule приняли 83% опрошенных юрисдикций — это 91 страна из 109, которые участвовали в исследовании. То есть мир движется не к сокрытию персональных данных, а к раскрытию. Россия здесь в общем тренде, просто со своей спецификой. Но сам вектор общемировой, и это важно учитывать, чтобы не воспринимать происходящее как исключительно российское явление.

— Вас беспокоит то, как эти механизмы влияют на повседневную жизнь людей?

— Меня беспокоит проблема доверия. Архитектура, которая строится, требует от граждан высокой степени доверия к государству. А доверие — не технологическая категория. Можно построить идеальную систему учета, но, если люди не доверяют тому, как эти данные будут использоваться, система будет восприниматься как угроза, а не как защита. Нормативными актами это не решается. Только практикой. И моя личная история с блокировкой — как раз об этом. Я в отделении, с паспортом, с новой картой, у сотрудников на глазах — а система меня не видит.

— Если так работает защита, что мешает ей ошибиться в следующий раз?

— Именно: увидеть угрозу там, где ее нет, и не увидеть там, где угроза есть. И еще: не факт, что адекватная нормативная база успеет к 2027 году. Право запрашивать метаданные есть. Механизм, судя по всему, будет. Но между этими точками — огромный объем работы. Что ждет банковское сообщество? Нам остается надеяться, что механизм сделают качественно. Но есть риск, что технический контроль станет самоцелью. Что система, создающаяся для устойчивости, начнет работать на контроль ради контроля. Это не про цифровой рубль конкретно — это про любую инфраструктуру, дающую государству много данных. Нужны сдержки и противовесы: независимый аудит, парламентский контроль, судебный надзор. Уверенности, что они будут заложены в должном объеме, у меня нет.

— Что же нас ждет в сфере цифрового рубля через пять-десять лет — с учетом того, что тема перестает быть чисто экономической?

— Уже перестала, и это, пожалуй, главное. Там несколько процессов идут одновременно. Трансграничные сценарии — расчеты с ЕАЭС, БРИКС. Интеграция с СПФС: два контура, передача сообщений и денежное обращение, могут объединиться в единую инфраструктуру. Нормативная база — порядок запроса техданных, сроки хранения, перечень операторов. Новые сервисы — смарт-контракты, целевые выплаты, автоматизированные расчеты. Все это формируется параллельно. Но суть отнюдь не в технологических деталях: строится финансовая система, работающая автономно и не зависящая от внешних решений. Цифровой рубль задумывался как современный инструмент расчетов. Сегодня он становится автономной инфраструктурой. Платежный суверенитет уже не столько экономическая категория, сколько вопрос национальной безопасности.