Чем дольше длится СВО, тем громче звучат голоса тех политиков и политологов, которые не видят ничего страшного в том, чтобы при необходимости нанести врагам России упреждающий удар тактическим ядерным оружием. Но ладно бы это провозглашали только политики и политологи…

Фото: Алексей Меринов

Поразительно, что проблему ядерного оружия начал актуализировать в своих проповедях патриарх Кирилл. Он говорит, что СССР удалось создать ядерное оружие еще в 40-е «по воле Божьей». И получается, что с точки зрения нынешней РПЦ перерастание угрозы ядерной войны в реальную возможность является выражением божественного провидения. 

К сожалению, так и не появился новый Федор Достоевский, который бы объяснил, что произошло в психологии русского подпольного человека, которому наплевать на возможную гибель человечества, лишь бы ему не мешали попить чай. Подпольный человек Федора Достоевского не осознавал, что если погибнет всё человеческое, то у него самого уже не будет возможности попить чай. А современный русский человек, конечно, в глубине души осознает, что обмен ядерными ударами неизбежно приведет к гибели его самого. Но появилось то, что на первый взгляд немыслимо: желание самому увидеть то, что не было возможно человеку до угрозы ядерной катастрофы, самому увидеть, как гибнет мир и одновременно он вместе со всем человечеством. Есть что-то таинственное, мистическое, не поддающееся рациональному объяснению с точки зрения морали и даже христианства в этом нынешнем русском безразличии к возможной гибели всего человечества в ядерной войне. 

На мой взгляд, за этим спокойным равнодушием к угрозе гибели в ядерной катастрофе стоит еще наше болезненное самолюбие, которое, как предупреждал Иван Ильин, ведет к утрате инстинкта самосохранения, к утрате ценности человеческой жизни. А если с людьми, исповедующими такой взгляд, начинаешь спорить, в ответ они говорят: «А почему американцам были позволены Хиросима и Нагасаки, а нам не позволен удар тактическим ядерным оружием по Киеву?» Это клиника, это палата №6, а отнюдь не забота о суверенитете России и ее будущем. 

Какого политика больше всего ненавидит глубинный русский народ? Конечно, Горбачева. А за что? Наверное, за то, что он сумел сделать невозможное: снять с повестки дня угрозу гибели человечества в ядерной войне. Я не понимаю, почему руководство страны и руководство РПЦ не видят, что нынешние разговоры и дискуссии о возможной победе в ядерной войне ведут к погружению русского национального сознания в настроения смерти, ведут к полной утрате ценности человеческой жизни, к равнодушному отношению к своей возможной смерти. 

И тут, на мой взгляд, есть глубинное различие между философией смерти, которая была характерна для советского человека — «все как один умрем за дело это», — и нынешним «и в ядерной войне возможна победа». Та советская философия смерти несла в себе какой-то идеал, несла в себе, конечно, утопию, но все-таки за желанием построить коммунизм, создать нового человека стояла на самом деле идея тысячелетнего царства Божьего на земле, прежде чем придет второй раз Иисус Христос. А в нынешнем примирении русского национального сознания с возможной гибелью в ядерной войне нет ничего согревающего душу, кроме веры в чудо: «я, в отличие от других, во время ядерной катастрофы останусь жив». Надо быть честным, нет у того человека, который равнодушен к возможности ядерной катастрофы, той веры в Бога, которая была у первых христиан, которые действительно спокойно умирали, ожидая, что уже завтра будет второе пришествие Христа и они попадут в рай. 

Но я сегодня во всех этих дискуссиях о возможности победы в ядерной войне, во всем этом нынешнем ожидании ядерной катастрофы вижу еще и мистику русскости. Эта мистика русскости как раз и несет в себе интерес к тайне смерти, несет в себе желание жить рука об руку с угрозой гибели, угрозой собственной смерти. И мне думается, что эта мистика связана с тем глобальным переломом в человеческой истории, который произошел в результате появления ядерного оружия, в результате появления возможности гибели человечества в ядерной войне. Ведь на самом деле после появления возможности ядерной катастрофы, появления возможности стать на место Бога, то есть самому человеку уничтожить созданный Богом мир, стоит уже и преодоление различий между земным и божественным, стоит утрата особой божественной миссии. 

И что поразительно: сама возможность гибели в ядерной катастрофе привела к погружению русского человека в мир смерти. Но у русского человека при всем его мессианстве не появилось сознание того, что он восстал против Бога, против всех истин христианства. Ведь на самом деле возможность убийства мира и всего человечества в результате ядерной катастрофы не оставляет ничего ни от ценности человеческой жизни, ни от ценности рая, который нам обещает христианство. 

И тут даже для верующего новая ситуация в мире человеческом. Угроза гибели человечества в ядерной войне ставит перед христианством страшные вопросы: а сможет ли уничтожение прежней жизни, сотворенной Богом, ядерным оружием породить то, что в христианстве связано с идеей вечности, с новой жизнью и новым небом? И самый страшный вопрос: если на всё воля Божья, то тогда выходит, что человечество получило в свои руки ядерное оружие по воле Божьей. Но тогда непонятно, зачем вся эта история с Адамом и Евой, вся эта история с человеком, который якобы всю свою историю двигался в сторону божественного, который якобы совершенствовал себя во всем, чтобы достойно встретить второе пришествие Христа. На самом деле возможность гибели человечества в ядерной войне ставит вопрос не только про всё христианство, но и про всё, что связано с верой в прогресс, всё, что нес в себе европейский рационализм, всё, что принесло в культуру новое время. 

Угроза гибели всего человечества в ядерной войне появилась в результате поразительного несоответствия между прогрессом разума, прогрессом человеческого ума, между безумными достижениями человека в науке, которые в конце концов и породили ядерное оружие, и поразительной инертностью, неподвижностью человеческой души, которая не менялась на протяжении тысячелетий, даже при переходе от одной цивилизации к другой. 

Кстати, здесь есть и чистая философская сторона вопроса: имеют ли какую-либо ценность все достижения прогресса, все достижения человеческой культуры, если они не противостояли самоубийству человечества, не противостояли угрозе ядерной катастрофы, которая воплотилась в жизнь. И, честно говоря, перед любым думающим человеком, независимо от того, верит ли он в Бога или нет, современный мир ставит страшные вопросы: если все же апокалипсис ядерной войны взорвет старую жизнь, то как сможет человек будущего, если он сохранится, впустить в свою душу какой-то оптимизм, какие-то надежды, веру в себя и во всё человеческое? И, на мой взгляд, уже сегодня, независимо от того, превратится ли угроза ядерной войны в реальность или, к счастью, не превратится, мы, люди, утрачиваем свой оптимизм, не можем нести в своей душе ту веру в будущее, ту веру в человечество, которые пронизывают всю нашу культуру. 

Когда думаешь о последствиях появления угрозы гибели человечества в ядерной войне, возникают страшные мысли: если Бог как-то очень отстраненно смотрел на преступления русского ХХ века, на трагедию холокоста, на трагедию сталинских бесконечных репрессий и голодоморов, которые по официальной статистике унесли 17 миллионов человек, то, может быть, вообще Бог потеряет интерес и к человеку, созданному им, и ко всему человечеству в условиях, когда появилась возможность уничтожения человеком самого себя? 

А что произошло сегодня в связи с появлением нашего русского «и в ядерной войне бывают победители»? Произошло что-то страшное. Во-первых, нет уже никакой веры и нет основания верить, что смерть приведет нас к вечности. И самое страшное — желание самоубийства в ядерной войне становится доминирующим настроением по крайней мере глубинного русского человека. Никто об этом не думает, но есть что-то страшное, труднообъяснимое в нынешней жажде русского человека стать свидетелем и участником мировой ядерной войны.