Когда мы сегодня говорим о российской мягкой силе, у многих возникает романтичный образ: балалайка, медведи, щедрые гранты на культуру и бесплатные учебники и даже школы для иностранных студентов. Но давайте смотреть на вещи прагматично. В реальном геополитическом раскладе мягкая сила — это не благотворительность. Это высокоточный инструмент комплексного влияния на государства и общественные структуры по двум главным векторам. А именно: экономическому, где все решается через призму выгоды или невыгоды, и идеологическому, где ключевыми становятся понятия привлекательности или непривлекательности.

Фото: Геннадий Черкасов

Главная задача этой операционной системы — достичь целей внешней политики, не прибегая к «немягкой» силе, то есть прямому принуждению. Это дешевле, требует меньше организационных усилий и, что важно, безопаснее. Но что происходит, когда мягкая сила дает сбой и не достигает цели? Тогда в дело вступают методы принуждения. Сначала мы видим хорошо знакомые всем «цветные революции», представляющие собой организованный извне слом действующей власти внутренними силами. Если и это не срабатывает, запускаются «повстанцы». А в самом жестком, предельном сценарии происходит прямое военное вторжение. И без маячащего за спиной жесткого кулака государства любые затраты на его мягкую силу превращаются просто в сжигание ресурсов.

Наша государственная мягкая сила сегодня, по сути, наследница советской практики. Вспомните: как СССР привлекал государства на идеологически правильную сторону? Правильно, осыпал их руководителей и элиты бесплатными благами. Возмещение этих затрат либо не предусматривалось вообще, либо было крайне ограниченным. Другой мягкой силы при советской, максимально централизованной и идеологизированной экономике просто не могло существовать по определению. Этот исторически заложенный механизм мы тащим в современную Россию, не обновив «прошивку». Мы не перешли от государственной модели к более гибкой, эффективной цивилизационной модели проецирования мягкой силы, которую, например, Британия оттачивала веками, а США это делает более ста лет, с момента начала своей глобальной экспансии.

Сегодня российская мягкая сила — это исключительно функция государства. И она работает по остаточному принципу, то есть деньги на нее выделяются нерегулярно, в малых объемах, и, как следствие, воздействие на умы и кошельки зарубежных партнеров оказывается тоже по остаточному принципу. Отсюда и вполне предсказуемые скромные результаты в Восточной Европе, на Кавказе, в Средней Азии и других регионах.

Если разобрать нашу текущую систему российской мягкой силы на составляющие, мы увидим ряд критических уязвимостей, которые делают ее неэффективной. Наши блага для объектов влияния редко сопровождаются жесткими идеологическими и экономическими обязательствами. Реципиенты воспринимают это не как кредит, который надо отрабатывать, а как плату за их умение усидеть на двух стульях между Россией и Западом. Это мы видим во всей Средней Азии, Закавказье, да и Беларусь только последние лет пять, как сползла со «второго стула».

Инструментарий нашей мягкой силы, к сожалению, до сих пор не подразумевает, что в случае сопротивления нашему влиянию последует жесткое наказание через «цветную революцию» или повстанческие прокси-силы. Запад же всегда держит в уме и проговаривает напрямую этот сценарий, что делает его «мягкие» предложения гораздо более убедительными.

Ресурсы российских корпораций в нашей мягкой силе если и используются, то лишь для точечного покрытия расходов в рамках общих госпланов, без настоящей синергии. Государственный инструментарий не предусматривает постоянного использования частной инициативы российских физлиц и юрлиц. А ведь частник гораздо свободнее в методах, он может действовать там, где государственные структуры связаны протоколом. Мы искусственно ограничиваем себя только легальными и часто неповоротливыми госметодами.

Наша мягкая сила направлена лишь на создание благоприятного имиджа России среди народов других стран. Но давайте будем честны. Народы всего мира отстранены от реального принятия решений. Влияние на умонастроения масс является лишь фоном, дополнительным шумом. Главным механизмом управления должна стать привязка к нашим интересам элит, контрэлит и антиэлит других государств.

Здесь кроется важнейший нюанс, который часто упускают наши дипломаты и пиарщики. Элиты, контрэлиты и антиэлиты любых стран никогда не были кристально честными служителями народа. В подавляющем большинстве это крайне циничные люди, ориентированные на личное обогащение, часто морально развращенные своей вседозволенностью. В политику редко попадают люди без признаков так называемой темной триады, включающей нарциссизм, макиавеллизм и психопатию. Именно из этого психологического портрета нужно исходить при планировании влияния. С ними нельзя говорить на языке альтруизма или гуманистических ценностей. С ними можно говорить только на языке прагматичных выгод, скрытых рычагов давления и гарантированных преференций.

Пока мы пытаемся очаровать зарубежные народные массы, Запад выстраивает экосистемы зависимости, работая точечно с элитами и цифровой инфраструктурой. Посмотрите, как элегантно и жестко они используют мягкую силу прямо сейчас, в 2026 году. В Латинской Америке, например в Бразилии и Колумбии, западные фонды и аффилированные с ними НКО активно продвигают нарратив о демократическом и этичном искусственном интеллекте. Звучит красиво, не так ли? Но за этим фасадом мягкой силы скрывается жесткая технологическая экспансия. Под видом бесплатных образовательных платформ и экологичных дата-центров западные корпорации, лоббируемые вашингтонскими аналитическими центрами, внедряют свои «облачные» стандарты. Местные элиты получают современные инструменты, но вся цифровая архитектура, финансовые потоки и данные госуправления оказываются зашитыми в американские экосистемы.

Другой пример можно наблюдать в Центральной Азии — в Казахстане и Узбекистане, где западные структуры запустили масштабные программы по цифровой финансовой грамотности. Опять же под соусом мягкой силы, а именно борьбы с бедностью и усиления прозрачности. Но на практике эти инициативы, разработанные западными экспертными центрами, требуют интеграции локальных финансовых шлюзов с западными клиринговыми системами для соответствия глобальным ESG-стандартам. Элиты этих стран получают доступ к мировым финансам, но их экономический суверенитет оказывается на крючке у Федеральной резервной системы США и Европейского центрального банка. Это классическая цивилизационная мягкая сила, когда ты получаешь технологии, но отдаешь контроль над экономическим ландшафтом.

Мягкая сила цивилизации кардинально отличается от мягкой силы государства. Она использует комплексный подход для выработки и реализации воздействия на элиты с целью управления иностранными субъектами в интересах России. В этой экосистеме должны тесно взаимодействовать, обмениваясь данными и ресурсами, как узлы единой сети, политическое руководство, которое задает вектор и обеспечивает политическое прикрытие, МИД, работающий в своем функционале, но учитывающий общую дорожную карту, Правительство РФ, спецслужбы в лице СВР, ГРУ и ФСБ, а также Минобороны, обеспечивающие аналитику, безопасность и силовой бэкап. К ним присоединяются бизнес-структуры, реализующие проекты и финансирующие часть операций параллельно с госисточниками, создавая экономические зависимости, некоммерческие организации, отрабатывающие конкретные мероприятия на земле, и, что самое важное, экспертные центры. Именно в таком составе, как единый слаженный механизм, работают проекты США и Британии. А разработку и координацию у них осуществляют именно независимые экспертные центры (think tanks).

Из всех перечисленных акторов в России есть всё, кроме одного критически важного элемента. У нас нет независимых экспертных центров в том виде, в каком они необходимы для проецирования цивилизационной силы. Точнее, формально они есть, но существуют в двух нежизнеспособных вариантах. Первый — это интеллектуальные клубы, которые, по сути, являются дискуссионными площадками. Они заняты тем, что размышляют и фиксируют свои мысли в красивых бюллетенях. Но они не способны к их практической реализации из-за своей научно-экспертной, оторванной от жизни ориентации и специфического состава участников. Второй вариант — корпоративные и ведомственные аналитики, центры при спецслужбах или крупных госкорпорациях. По своему функционалу они вполне подходят, но ограничены потолком постановки целей. Их видение ограничено интересами и полномочиями той структуры, частью которой они являются. Они не видят всей картины целиком в геополитическом аспекте.

Нам остро необходимы независимые экспертные центры. Организации, которые обладают достаточными компетенциями, включая цифровые, аналитические и психологические, но при этом обладают свободой применения предлагаемых ими решений. Свободой, которая контролируется политическим руководством, но позволяет обеспечивать максимальную широту применения выработанных предложений в координации со всеми государственными и частными структурами. Такие центры в этой системе — это не просто аналитики. Это, можно сказать, роутер, который маршрутизирует ресурсы государства, бизнеса и НКО в нужную точку; это алгоритм, который просчитывает уязвимости зарубежных элит и предлагает точные методы воздействия.

Такой путь генерирования и проецирования мягкой силы российской цивилизации представляется максимально эффективным. Мы должны перестать играть в добрых волшебников для зарубежных народов и элит и начать выстраивать прагматичные, технологичные и жесткие сети влияния для работы с зарубежными элитами. В эпоху цифрового суверенитета и когнитивных войн побеждает не тот, кто громче кричит о своих ценностях, а тот, кто пишет исходный код для чужих политических и экономических систем. И этот код должны писать и реализовывать мы сами.